Она смотрела на него, чувствуя себя маленькой и беспомощной.
— Спокойной ночи, доктор Баллантайн.
Робин спрятала брюки и рваную рубашку на дно сундука, смазала мазью ушибы и забралась в койку. В дверь каюты постучали.
— Кто там? — спросила она задыхаясь, не успев еще толком перевести дух после ночных переживаний.
— Сестренка, это я, — послышался голос Зуги. — Кто‑то проломил Типпу голову, вся палуба в крови. Посмотри, пожалуйста.
В душе девушки вспыхнуло дикое первобытное торжество, которое трудно было подавить.
— Сейчас.
В кают‑компании ждали трое: Зуга, второй помощник и Типпу. Капитан отсутствовал. Гигант сидел на табурете полуголый, в одной набедренной повязке, на шее и плечах блестели потеки черной запекшейся крови. Второй помощник прижимал к окровавленному черепу комок грязной ваты. Робин сняла импровизированный тампон с раны, и обильное кровотечение возобновилось.
— Бренди! — скомандовала доктор.
Будучи горячей поклонницей учения Дженнера и Листера, она ополоснула крепким напитком руки и инструменты, погрузила в кровавое месиво кончики пинцета и стала пережимать поврежденные сосуды. Типпу не шелохнулся, даже не изменился в лице… Робин по‑прежнему ощущала в душе мстительное языческое ликование, никак не совместимое с клятвой Гиппократа.
— Надо промыть, — объявила она и поспешно, пока не вмешалась совесть, плеснула крепкого бренди в открытую рану.
Типпу продолжал сидеть неподвижно, как резной божок в индийском храме, будто не чувствовал жгучей боли.
Перетянув сосуды шелковой нитью, доктор выпустила ее концы наружу и принялась зашивать рану, туго стягивая края аккуратными стежками, так что на гладкой коже черепа вздувались острые бугорки.
— Когда сосуды зарастут, я вытяну нитку, — объяснила она. — Швы можно будет снять через неделю.
«Пациент настолько равнодушен к боли, что не стоит тратить на него запас опия», — решила Робин, которой все еще владели нехристианские чувства.
Типпу взглянул на нее, подняв круглую голову.
— Ты хороший доктор, — произнес он торжественно, и Робин получила урок, который усвоила на всю жизнь: чем сильнее слабительное, чем противнее лекарство, чем болезненнее операция, тем сильнее впечатление, которое производит врачебное искусство на африканского пациента.
— Да, — повторил Типпу, подкрепив слова значительным кивком, — ты чертовски хороший доктор.
Гигант протянул руку и раскрыл ладонь, в которой лежал скальпель, оставленный Робин в трюме «Гурона». С бесстрастным выражением помощник сунул его в застывшую руку девушки и со сверхъестественным проворством выскользнул из кают‑компании. Робин растерянно смотрела ему вслед.
«Гурон» мчался на юг — корабль легко взрезал бегущие валы Южной Атлантики и откидывал их в сторону, оставляя позади длинный пенящийся след. Теперь клипер сопровождали нарядные морские птицы с желтым горлом и черными ромбами вокруг глаз. Они появлялись с востока и парили за кормой, с резкими криками ныряя за объедками с камбуза. Иногда из воды высовывали усатые морды тюлени и с любопытством наблюдали, как величественный парусник рассекает острым носом волны. Сверкающая голубизна моря пестрела длинными извивающимися плетями морского бамбука, оторванного от береговых скал штормами, частыми в этих неспокойных водах. Все эти признаки указывали, что берег близко, прямо за восточным горизонтом, и Робин день за днем проводила долгие часы у левого борта, глядя вдаль в надежде хоть одним глазком увидеть землю, вдохнуть ветер, напоенный сухим пряным ароматом трав, угадать облака африканской пыли в великолепных закатах, полыхающих огнем и расплавленным золотом. Однако курс, выбранный капитаном Мунго Сент‑Джоном для последнего перехода к Столовой бухте, не давал такой возможности.
Как только капитан появлялся на юте, Робин спешила вниз, стараясь не встречаться с ним взглядом, запиралась в каюте и скучала там одна. В конце концов брат заподозрил неладное. Он много раз пытался выманить ее наружу, но Робин неизменно прогоняла его, не желая отпирать.
— Все в порядке, Зуга, мне просто хочется побыть одной.
Все попытки брата разделить одиночество ее бдений у борта Робин встречала сухо и резко, доводя его до бешенства и вынуждая уйти.
Робин не разговаривала с Зугой, боясь, что случайно проболтается про зловещее содержимое трюма и тем самым навлечет на брата смертельную опасность. Она не сомневалась в его благородстве и храбрости, но была уверена, что Мунго Сент‑Джон предупреждал ее всерьез. Чтобы защитить себя, он убьет Зугу своими руками — Робин видела, как капитан владеет пистолетом, — или подошлет среди ночи первого помощника. Нет, Зуге нельзя ничего говорить, пока корабль не прибудет в Кейптаун — или пока она не сделает то, что должна.
«Мне отмщение, и аз воздам, говорит Господь». Робин тщательно перечитала это место в Библии и вознесла молитву о ниспослании знака свыше, но желаемого так и не получила, оставшись в еще большем смятении и тревоге. Она стояла в молитве на голых досках палубы возле койки, пока не заболели колени, и постепенно ее долг стал ей ясен.
Три тысячи душ, проданных в рабство всего за один год — такое обвинение бросил Сент‑Джону капитан британского военного флота. А сколько тысяч в прежние годы, а сколько в будущем, — если хозяину «Гурона» позволят продолжать свои набеги, если никто не помешает ему разорять африканское побережье, ее родину, ее народ, тех, кого она поклялась лечить, защищать и приводить в лоно церкви? Ее отец, Фуллер Баллантайн, великий поборник свободы и непримиримый противник торговли людьми, называл работорговлю «гнойным нарывом на совести цивилизованного мира, который надо вырезать любой ценой». И она, дочь Фуллера Баллантайна, должна принести клятву перед лицом Господа.
Этот человек, этот зверь воплощал в себе ужасное зло и чудовищную жестокость гнусного промысла.
— Господи, укажи мне мой долг! — молилась Робин, не в силах между тем подавить стыд и чувство вины. Она помнила, как желтые глаза хищника шарили по ее полуобнаженному телу, как грубые руки трогали и ласкали ее, как он унизил ее еще больше, обнажив собственное тело.
Робин поспешно отогнала греховное видение — оно было слишком ясным, слишком неодолимым.
— Господи, дай мне силы, — прошептала она.
Стыд и вина терзали девушку, потому что взгляд и тело капитана вовсе не вызвали у нее отвращения и гнева, а, напротив, наполнили душу греховным восторгом. Этот человек ввел ее в искушение. Впервые за свои двадцать три года Робин столкнулась с настоящим грехом и проявила слабость. Вот почему Мунго Сент‑Джон был достоин ненависти.
— Господи, направь меня! — произнесла Робин, разогнула затекшие колени и тяжело опустилась на койку, сжимая в руках Библию в потертом кожаном переплете. — Боже, подай знак своей верной рабе… — прошептала она, раскрыла книгу наугад и с зажмуренными глазами ткнула пальцем в страницу.
Открыв глаза, она вздрогнула от удивления, ибо никогда еще совет свыше, полученный ею с помощью этого маленького ритуала, не оказывался столь недвусмысленным. Книга Чисел, глава 35, стих 19: «Мститель за кровь сам может умертвить убийцу: лишь только встретит, сам может умертвить его».
Робин не питала никаких иллюзий по поводу тяжести задачи, поставленной перед ней прямым указанием свыше. Если бы роли поменялись, жертвой стала бы она сама. Время работало против нее, а Сент‑Джон был столь же опасен, сколь и порочен. Точные измерения высоты солнца, которые произвел Зуга в полдень, указывали, что до Столовой бухты оставалось не более полутора сотен миль. Ветер дул ровно и сильно, и на рассвете следующего дня из моря покажется огромная гора с плоской вершиной. Времени на тщательное планирование не оставалось, действовать приходилось быстро и решительно.
В докторском саквояже нашлось бы с полдюжины полезных бутылочек, но нет, смерть от отравления — самая ужасная из всех. В больнице Сент‑Мэтью Робин однажды видела человека, умиравшего от отравления стрихнином, и не могла забыть, как изогнулась в судороге его спина, так что тело стояло на макушке и пятках, как натянутый лук.
