Кроме того, кому могло понадобиться скрывать факт самоубийства? Только близким самого барона.
– Рыцарь Эльот подослал убийцу, который совершил это злодеяние! – затараторил старик. Глаза его забегали.
– Кто нашел барона? – тихо спросил я, уже зная ответ.
– Я. Его старый воспитатель.
С помощью старика я закрыл крышку гроба, вернув на место плащ.
– Сэр Эльот умер месяц назад. – Я посмотрел в глаза германцу. Это снова была не та смерть, чтобы выйти на конкурентов де Савера.
В этот момент церковная дверь открылась, на пороге стояли два моих лучника. Путь был свободен.
Раймон вышел из исповедальни и встал рядом со мной, разглядывая плащ своего ордена.
– Ты пытался скрыть то, что твой господин убил себя.
Старый воин дернулся, руки его метнулись к пустым ножнам. На всякий случай я выхватил свой меч и направил его в грудь германцу.
– Должно быть, в доме де Вердюна произошло нечто страшное, отчего твой господин повесился. Ты нашел его в петле, перерезал ему горло и затем позвал слуг и стражу. Ты думал свалить вину на давнего врага твоего господина рыцаря Эльота, потому что твой сеньор всю жизнь грызся с ним. Ты просто пытался завершить его дело. В конце концов, если твой хозяин мертв, отчего должен жить его враг... Так ли все было?
Раймон смотрел на старика испуганными и в то же время восхищенными глазами.
– Да, милостивый сэр, все было именно так. Дочь моего господина спуталась с одним из наших рыцарей стражи и бежала из замка. Все остальное верно. Я понимал, что знающий человек разберет, что такая глубокая рана отворила бы кровь, не пустив ее к голове. Но у меня не было времени. Жуафри я знал с детства. С самого младенчества он был нежным и впечатлительным ребенком. Он повесился на шарфе своей дочери. Когда я разрезал шарф и освободил его шею, на коже остались характерные вмятины от жемчужин, которыми был разукрашен шарф. Я понял, что даже если я сообщу, что господина задушили наемные убийцы, по отметинам легко найдут шарф, а дальше раскрутят и все дело. Поэтому я разрезал горло, уничтожив следы от жемчуга. Одна просьба, благородные рыцари: позвольте все-таки моему господину покоиться в церковной земле. Не открывайте моей тайны. Лучше уж я покаюсь в убийстве своего сеньора и понесу заслуженную кару. Пожалуйста, позвольте мне умереть за моего господина. Зачем такому старику жить на свете? – Он попытался упасть на колени, но я не дал ему сделать этого. Во-первых, не было времени, во-вторых, на полу все еще лежал его меч, а видеть этого черта вооруженным рядом с моим юным господином я не желал.
– Лично я не имею ничего против того, чтобы барон Жуафри де Вердюн был похоронен как это и подобает христианину, – я дал знак своим лучникам, чтобы ждали нас – Что же касается тебя, старый, то не думаю, что мне понравится вид твоей головы в корзине палача. Впрочем, я сам ничего не решаю, решает он. – Я поклонился Раймону. – Сын Тулузского графа и наследник престола решит, кому жить, а кому умирать, кого хоронить как христианина, а кого выбрасывать в канаву, точно пса. Я же, как верный вассал, выполню любой приказ. – С этими словами я поднял не дававший мне покоя меч германца и властным движением приказал ему самому опуститься на колени перед своим сеньором.
Губы Раймона посинели, лицо сделалось мертвенно-белым.
– Зачем ты искушаешь меня, Анри? – прошептал он. – Ведь ты знаешь, что я уже, можно сказать, не...
– Но пока еще вы наследник и можете вершить закон именем своего отца, – упорствовал я.
– Доблестный рыцарь, – в черных глазах Раймона стояли слезы. – Своим судом и судом Тулузы я повелеваю похоронить твоего господина по христианскому обычаю, и как можно быстрее. Что же до тебя, то... я не думаю, что рана, нанесенная трупу, карается законом так же строго, как убийство. Во всяком случае, ты сделал это не с целью поиздеваться над своим господином, а из любви к нему и из милосердия, как учит нас святое писание. Милосердие выше справедливости. С давних времен Тулуза жила по законам милосердия, иногда, правда, в ущерб справедливости. Поэтому, хоть твоему господину, возможно, и уготовано место в аду, мы не станем вредить ему еще больше и разрешаем похоронить на освященной земле. Поэтому я отпускаю тебя с миром, но всю оставшуюся тебе жизнь ты должен провести в неустанных молитвах за душу барона Жуафри де Вердюна. Тебе понятно решение тулузского суда? – отработанным движением Раймон протянул германцу руку, и тот схватил ее обеими руками и начал целовать, орошая слезами.
В тот день я вдруг остро ощутил, что именно Романе – юный сын Великого Раймона Пятого – и есть тот господин, которому я буду служить до своего последнего вздоха. Несмотря на свою любовь к катарам и детское желание куртуазно расстаться с жизнью, сиганув со скалы, он был человеком этого мира. Нет, не так, он был самой сутью этого мира – мира грешного и каявшегося в своих грехах, мира, где милосердие возводилось на престол и попиралась справедливость. Где рыцари славили любовь и мальчишки молились на пропахшие потом боевые войлочные одежды отцов, и где сильнее солнца горели кольчуги и кресты в руках священников. Раймон Шестой был истинным сыном Тулузы, воистину они стоили друг друга и друг для друга были созданы, точно идеальные любовники, воспетые в нескромных кансонах трубадура из Тулузы Гийома де Л а Тур.
Распятый дьявол
На пороге дома астролога Романе вдруг сделалось дурно, пошла носом кровь. Я подхватил его на руки и внес в дом. Представляю, что это было за зрелище – окровавленный отрок, которого, яко агнца божьего на заклание, я нес на встречу с его судьбой. Охнула какая-то женщина, вскочил одетый в золотую парчу старик, я прошел в комнату, пнув ногой дверь, отчего она чуть было не слетела с петель, и возложил своего юного господина на черный каменный стол в виде креста с вырезанными на нем каббалистическими знаками.
– Свершилось! – залепетал старик, хватаясь за сердце и усаживаясь на сундук в углу комнаты.
Понимая, что никто мне не поможет, я засунул Рай-мону за шиворот его медальон. Потом взял кувшин с водой, стоявший тут же на небольшом алтаре, и, намочив платок Раймона, приложил к его переносице.
С Романе и прежде случались подобные казусы, так что повода для беспокойств не было. Наконец он начал приходить в себя. Я заметил в дверях наблюдающую за моими действиями бабу и, взяв ее за плечо, подвел к своему господину, велев ей помочь ему умыться и привести себя в порядок.
Постепенно до меня начала доходить вся странность окружающей нас обстановки. Черный каменный стол в виде креста с каббалистическими знаками. Окровавленный Раймон на кресте.
