нас Господи от своих, а с врагами мы и сами управимся! — сказал Владимир Николаевич старшему офицеру, носком ботинка скидывая щепку за борт.
Меж тем подготовка эскадры к выходу затягивалась. Россия вступала в свою первую революцию. Начались волнения и в Либаве. Бастовали рабочие, горели усадьбы баронов по всей Курземе. Бывали дни, когда на кораблях не появлялся ни один рабочий. Конечно, Миклуха-Маклай понимал их, но его как командира корабля волновала сейчас, прежде всего, боеготовность броненосца. Убедившись, что дела с подготовкой „Ушакова“ с каждым днем идут все хуже и хуже, он собрал рабочих и в течение нескольких часов беседовал с ними. Говорил, что, несмотря на то, что войну начал царь, там, на Востоке, умирают их братья и сыновья, а каждый день простоя оборачивается новыми жертвами. Работы на „Ушакове“ возобновились. А вскоре на броненосце появились листовки. Расторопные жандармы быстро выложили перед Владимиром Николаевичем список смутьянов. Поблагодарив стражей порядка за помощь, Миклуха отложил список в сторону, а когда жандармы ушли, сжег, не глядя. Один из офицеров „Ушакова“ впоследствии вспоминал: „…Январские события Петербурга и Либавы отразились на нас: по порту шныряли агитаторы, команды на судах выражали неосновательный протест против якобы дурной пищи…“
Рождество Миклуха-Маклай с приехавшей к нему в Либаву женой отмечал в местном офицерском собрании. Несмотря на все старания устроителей, особого праздника не получилось. Офицеры были серьезны и хмуры. А жены, приехавшие проводить мужей в далекое и страшное плавание, выглядели растерянными и несчастными.
Капитан 1 ранга В. Н. Миклуха
Посидев немного за столом, Владимир Николаевич с женой вышли на балкон. Невдалеке, за укрытыми снегом дюнами, шумел прибой.
— Я буду за тебя молиться, Володенька, — прижалась к нему Ульяна Антоновна. — И помни, что кроме тебя у меня нет никого больше на белом свете!
Миклуха стоял молча. Да и что он мог сказать ей в утешение?
Из всех кораблей уходящей эскадры „Адмирал Ушаков“ лучше всех выполнил предпоходовые стрельбы, великолепно держался в строю и маневрировал. Наградой за это его командиру стал орден Владимира 3-й степени, врученный уже перед самым отходом на Восток.
Девятого января 1905 года по приказанию контр-адмирала Небогатова Миклуха поднял на своем броненосце вымпел. Третья эскадра вступила в кампанию.
Через три океана
С 10 января ударили сильные морозы. Либавский аванпорт быстро покрылся ледяным панцирем. Как всегда, местное начальство было к этому не готово: в Либаве не оказалось ледоколов. Чтобы поправить дело, вызвали из Ревеля ледокол „Могучий“, но и он, не справившись со льдами, застрял в них. Тогда решили выслать наиболее мощный ледокол „Ермак“ из Кронштадта, а пока обходиться маломощными портовыми.
Эскадренный броненосец „Император Николай I“
Одиннадцатого января контр-адмирал Небогатов поднял свой флаг на броненосце „Император Николай I“. Толщина льда к этому времени достигла уже более полуметра. В такой обстановке нельзя было даже и думать о том, чтобы вывести корабли в море на артиллерийскую стрельбу. Через две недели в Либаву пробился, наконец, „Ермак“ и начал по одному выводить в море корабли. Через два дня и „Ушаков“ вышел в море на пробу машин.
2 февраля последовал смотр кораблей великим князем. Сразу же после этого к вмерзшим в лед кораблям подошли ледоколы, буксиры и потащили их на внешний рейд. Прошли волнолом, и вдоль бортов противно зашуршала поднятая волной шуга. С берега и с молов публика кричала „ура“, подбрасывала в воздух шапки. С последним баркасом с берега на „Ушаков“ передали огромный букет роз и иммортелей (бессмертников) для одного из мичманов от его возлюбленной. Закрыв лицо букетом, юный мичман плакал от любви к своей даме сердца и от жалости к себе. Старший офицер броненосца капитан 2 второго ранга Мусатов, глядя на эту сцену, сказал:
— Много ли надо, Владимир Николаевич, для счастья человеку. Вот прислала девушка букет, и растаял наш мичманец!
Миклуха покрутил свой огненно-рыжий запорожский ус:
— Хорошо, если бы этот букет был намеком на наше бессмертие!
За команду свою он был спокоен, а матросы верили в командира. Офицеры тоже настроены были весьма решительно, хотя особых иллюзий не питали. Вот как описывает их состояние офицер корабля Дитлов: „Кабинетные ученые, при помощи различных кривых и вычислений доказывали как дважды два четыре, что суда типа „Ушакова“ должны непременно перевернуться на волне, и мы, не смея не верить им, вышли из России, с готовностью дойти до Бискайского залива и там погибнуть“.
При проходе Бельтов к эскадре подскочили, невесть откуда взявшиеся, грязные датские миноносцы и сопровождали русские корабли до Скагена. За Скагенским мысом эскадра встала на якорь и начала свою первую бункеровку углем в море, перегружая его с подошедших транспортов. По приказу Небогатова „чернослив“ принимали сверх всякой нормы — про запас. Вначале завалили часть батарейной и жилой палуб, затем принялись наваливать на верхнюю палубу. Все — от командира до последнего матроса — ходили грязнее как черти.
— Бирилева бы сюда с его щепкой! — ворчал Миклуха, пробираясь сквозь угольные завалы.
Пользуясь стоянкой, Небогатое провел совещание с командирами. Через пару часов Владимир Николаевич вернулся на „Ушаков“.
— Из-под „шпица“ получена разгромная бумага, — объявил он офицерам. — Строжайше приказано спешить, чтобы догнать Рожественского!
Эскадра продолжала свой путь. В Английском канале тоже мотало, а на выходе из него корабли попали в сильный шторм с дождем и градом. „Ушаков“ почти полностью зарывался в валах кипящей пены. Артиллерийский офицер Дитлов позднее вспоминал: „Самотопы“ обманули все ожидания и чувствуют себя на волне прекрасно: подходит гора такой величины, что, стоя на мостике, надо совсем закидывать голову, чтобы увидеть гребень; так и кажется, что она перевернет и накроет нас собой; однако броненосец боком-боком вползает на волну, и она уже катится с другой стороны…» В довершение всего сильно потекла конопаченная на морозе палуба, и полетел опреснитель. Миклуха спал с лица, под глазами легли черные полукружья.
Гибралтар проскакивали ночью, без огней, опасаясь провокаций со стороны англичан.
В порту Суда (остров Крит) встретили стоявшую на рейде канонерскую лодку «Храбрый». Думали, что на ней будет почта, но ее там не оказалось. Небогатов объявил стоянку и разрешил съезд на берег. Офицеры знакомство с Судой неизменно начинали с обозрения ее окрестностей в сопровождении всезнающего араба Мустафы (бравшего за услуги только франками), а завершали непременно в лучшем из местных кафешантанов «Лондон». Через пару дней музыканты, оставив итальянские мотивы, уже лихо наяривали на мандолинах «Камаринскую».
Вскоре на рейд пришла долгожданная «Кострома» —
