всю ночь не спал. Думал. Как все это могло произойти. Мы говорили о фальсификации прошлого, просто говорили, и все. И вот… Я не понимаю: зачем? Почему Ада так поступила со мной?
– Простите, – прервал Купревич поток слов, понимая, что, если Баснера не остановить, он будет повторять одно и то же, как зацикленная компьютерная программа. С каждым повторением станет все больше нервничать, и закончится это срывом, рыданиями или чем-нибудь еще более неприятным и бесполезным.
– Простите, – повторил он, когда Баснер споткнулся на слове, – ваш паспорт с собой? Можно посмотреть? В самолете мне это не пришло в голову.
Баснер молча достал портмоне, раскрыл, долго в нем что-то рассматривал, хотя Купревич видел: паспорт лежал на самом виду. Наконец Баснер вытащил документ и протянул Купревичу.
Третья страница. «Married. Ada Basner-Teplitskaya».
Свою фамилию Ада оставила, присоединила к фамилии мужа.
– А ваш паспорт?
Купревич показал. Баснер долго изучал страницы, даже ощупал, будто хотел вырвать лист. Купревич выхватил документ из дрожавших пальцев и прижал к груди обеими руками.
– Зачем? Это глупо. Чего вы хотите добиться? Наследства у Ады нет. Никакого. Артистка.
Показалось Купревичу, или Баснер действительно произнес это слово с оттенком осуждения?
– Мы ведь интеллигентные люди…
Ну да. Неприкрытая просьба не бить морду. Неужели это желание написано у Купревича на лице?
– После свадьбы мы поехали в путешествие, – вспомнил Купревич. – Сергиев Посад, Кострома, Муром…
Баснер замотал головой.
– Нет! Киев. Минск, там у меня двоюродный брат.
– А в детстве Ада лежала в Седьмой детской больнице, когда у нее была корь…
– Да, палата выходила во двор-колодец, вызывавший у детей депрессию…
– Вы все еще не поняли? – спросил Купревич.
Баснер смотрел в потолок.
– Вы первый начали разговор о фальсификации истории.
Баснер дернулся.
– Именно! Все это, все, что вы говорите, – фальшивка! Я спрашиваю: зачем? Почему совпадает детство, а потом – все разное?
Купревич ответил не сразу. Подождал, пока у Баснера пройдет истерическая вспышка. Тот упорно отводил от Купревича взгляд. Возможно, он бы и спиной повернулся, но кресло было тяжелым, а сил не осталось.
– Я все время думаю, – заговорил Купревич медленно и внятно, тщательно выверяя каждое слово. Он хотел, чтобы до Баснера, наконец, дошло. – Я все время думаю о том, почему это произошло именно с нами, почему именно сейчас, почему мы оказались в одном самолете, рядом, почему одни. Почему одинаково помним, какой Ада была в детстве – до знакомства с… со мной… и с вами… и видимо, с этим… Шаулем. Почему с этого момента наши воспоминания расходятся. Почему о смерти Ады мы узнали одновременно. И почему, наконец, Ада умерла? У нее в детстве были проблемы с сердцем, но потом она чувствовала себя прекрасно. Я говорил с ней за сутки до… Вы тоже. И вдруг.
– Инфаркт, – пробормотал Баснер, заворожено глядя в потолок, будто все, что говорил Купревич, отражалось на белом экране. Фильм памяти, озвученный безумным ведущим. – Если бы врачи подозревали что-то криминальное…
– Конечно, – согласился Купревич. – Назначили бы вскрытие.
Он произнес это слово так быстро, как мог. Сглотнув, продолжил:
– Врач связался бы с полицией. Ничего этого не было.
– И… что?
– Столько странных совпадений…
– И – что? – вскрикнул Баснер.
– Несколько лет назад, – терпеливо сказал Купревич, – я занимался теорией реликтового микроволнового фона.
– При чем здесь…
– Слушайте! По незначительным флуктуациям в распределении яркости и температуры можно судить, какой была Вселенная в первые годы после Большого взрыва.
– При чем здесь! – взвыл Баснер и посмотрел Купревичу в глаза. «Вы что, псих?»
– Помолчите и слушайте! Несколько лет назад открыли довольно большое «пятно», где излучение холоднее фона. Очень незначительно, сотые доли процента. Но объяснить это простой флуктуацией сложно. Обычная инфляционная теория не смогла пока дать объяснение этому наблюдению.
Слушал Баснер или нет? Определив для себя, что Купревич рехнулся – немудрено, он и сам был на пределе, – Баснер, похоже, перестал воспринимать его слова. Закрыл глаза, сложил на груди руки – закрылся, – и, казалось, задремал под монотонный голос Купревича.
– Объяснение придумал Мет Клебан, я хорошо его знаю. Изящная гипотеза: то, что мы видим, – результат столкновения нашей Вселенной с другой, соседней, возникшей, как и наша, в одном Большом взрыве. Прежде я не задумывался о том, что вселенных может быть не одна, а две. Или десять. Стал просматривать литературу и нашел удивительное. Оказывается, сразу несколько теоретических идей – принципиально разных – подводили к тому, что вселенных много. Очень много. Может, бесконечно много.
Баснер вздохнул и всхлипнул. Сжал ладони в кулаки и едва сдержал зевок.
– Пожалуйста, выслушайте, – попросил Купревич. – Это очень важно. Я подумал об этом еще в самолете, когда рассматривал фотографии… В инфляционной космологии… если захотите, я потом объясню, что это такое… в инфляционной космологии побеждает сейчас идея хаотической инфляции. В Большом взрыве возникла не одна Вселенная, а огромное множество, и новые вселенные продолжают рождаться каждое мгновение. С одной из них, похоже, наша Вселенная столкнулась, и в микроволновом фоне мы наблюдаем результат такого столкновения. Но о том, что вселенных много, можно судить не только из космологии. Струнная теория… если захотите, я потом расскажу о ней тоже, это не так сложно, как многим кажется… так в струнной теории существует великое множество равнозначных решений, описывающих самые разные вселенные. И нет никаких – абсолютно никаких! – аргументов против того, что вселенные существуют реально. Вселенных много. Возможно, бесконечно много. А еще есть квантовая физика. Я и раньше читал, конечно, но не относился серьезно… Оказалось, что каждое мгновение Вселенная расщепляется на множество новых вселенных, потому что каждый квантовый процесс может закончиться множеством разных способов, и каждое решение волнового уравнения не менее реально, нежели другие. Все физически возможные варианты осуществляются в реальности, только каждый – в своей вселенной.
Баснер сделал попытку приподняться, но кресло было глубоким, сил не осталось. То, что говорил Купревич, в иное время и в другом месте было бы, наверно, безумно интересно и, возможно, все сказанное можно было бы связать с идеями фальсификации истории, в мозгу даже шевельнулась мысль, как это можно сделать, но думать не хотелось. Пусть говорит. Чушь какая-то.
– Разные дороги ведут к одной идее – множественности вселенных. Вы все еще
