— А почему он должен был от меня уходить? — холодно осведомилась я.
Выходило, горбун знал, что его пьяный дружок собирался меня навестить. Знал и не нашёл нужным его отговорить. Какого же он обо мне мнения?
— Он от меня не ушёл, — зловеще улыбаясь и сохраняя замечательное спокойствие проговорила я. — Он от меня уполз.
Взгляд тёмных глаз отразил недоумение, но вопроса не последовало, так что торжествовать было ещё рано.
— А уполз он отсюда вчера вечером, и я ему помогла преодолеть путь от кресла, где вы сейчас сидите, до входной двери. Утром, когда я уходила, он всё ещё спал на дорожке.
Я мотнула головой в сторону «чёрной» тропинки и сурово взглянула на гостя, чтобы он осознал, что я могу помочь уползти любому наглецу, даже если он сидит в кресле.
— Я ничего не понял, — помолчав, признался горбун. — Мартин сказал, что переночует у вас.
Исключительно вежливый тон, в котором проскальзывали насмешка и лёгкая неприязнь, меня взбесил.
— Он вам сказал! — протянула я, как считала, многообещающе. — А он вам не сказал, что пьян и еле держится на ногах?
Горбуна стало покидать непробиваемое отчуждение, и он даже снизошёл до оправданий.
— Когда мы разговаривали по телефону, он не был так пьян, как вы говорите. Он сказал, что вы его ждёте… Он не договаривался с вами о встрече?
— Договаривался???
У меня не было дурных намерений, но горбун чуть отклонился в кресле, словно ожидая, что я выцарапаю ему глаза.
— Извините, Жанна, — поспешил он исправить свою ошибку. — Я давно привык к его встречам и не придал значения, что он едет сюда.
Я сразу сбавила тон, рассудив, что легче будет объясниться спокойно.
— Он мне позвонил вчера и попросил разрешения заехать. Кто же знал, что он заявится так поздно, в таком виде да ещё с намерением остаться здесь на ночь? Мне пришлось выдворить его отсюда, и он долго ругался под дверью. Когда я уходила утром, он всё ещё спал на дорожке. Если вы считаетесь его другом, то проследите, по крайней мере, чтобы он был безопасен для окружающих. Не удивляюсь, что Ира с ним рассталась.
Горбун внимательно выслушал мою безапелляционную речь и покачал головой.
— Не надо рубить сплеча, — предостерёг он меня. — Мартин был порядочным человеком до встречи с этой женщиной, а пить стал уже после свадьбы.
За этим крылось что-то очень неблагоприятное для Иры, и я не стала вдаваться в подробности, но зато проявила ослиное упрямство в отношении её бывшего мужа.
— Люди часто не сходятся характерами, — сухо сказала я, — но не каждый при этом становится свиньёй.
Горбуну не терпелось покинуть этот дом.
— Так когда вы видели его в последний раз, Жанна? — торопливо спросил он, вставая.
— Утром. Часов в восемь.
— Мартин приехал на машине?
— "На тачке", как он выразился. Но я не думаю, что он мог вести машину в том состоянии, в каком был.
— Он мог выпить уже здесь, а машину оставить где-нибудь на улице, — возразил горбун, и в голосе его прозвучала тревога. — Разрешите, я позвоню.
Мы вышли в коридор. Пока Дружинин вновь и вновь набирал номер, я не знала, куда себя деть. Беспокойство гостя передалось мне, и мысленно я уже рисовала подробности автомобильной катастрофы. Мартин был мне больше, чем неприятен, но зла на него я не держала и очень бы хотела, чтобы он благополучно нашёлся. Что, в самом деле, могло с ним случиться? Может, он пьянствует где-нибудь и думать забыл обо мне, о лекции в Университете (И как только там терпят пьяницу?) и о своём приятеле, который повсюду его разыскивает. Я поглядела на горбуна, отчаявшегося дозвониться. Он положил трубку и медленно пошёл ко мне, прихрамывая больше обычного, в чём я усмотрела признак сильнейшего беспокойства.
— Не буду вам мешать, Жанна, — сказал Дружинин. — До свидания.
— Позвоните мне сегодня, Леонид Николаевич, — попросила я, зная, что теперь буду думать о Мартине. — Я хочу знать, нашли вы его или нет. В любом случае позвоните.
Горбун кивнул и направился к двери. Внезапно во мне пробудилась к нему острая жалость, и я подумала, что этот несчастный урод ценит дружбу больше, чем обычный полноценный человек, в котором нет чувства ущемлённости и, вследствие этого, обострённой благодарности к тому, кто подарит ему своё расположение. И сейчас же на меня накатила волна озлобленности против Мартина, не понимающего, что своим пренебрежением к горбуну он больно ранит чувства человека, которому больше некуда податься и который принуждён цепляться за неблагодарного друга, чтобы не остаться в одиночестве.
— А не мог он пойти к какому-нибудь приятелю? — спросила я.
Горбун обернулся и ответил уже с порога:
— Он растерял всех своих прежних приятелей, а новых не приобрёл. На всякий случай я обзвонил общих знакомых и просил предупредить меня, если он появится, но на это надежды мало.
Выходило, что не горбуну, а Мартину впору было цепляться за единственного оставшегося друга.
— Так я буду ждать вашего звонка! — крикнула я удаляющейся фигуре.
— Я позвоню, — глухо долетел до меня ответ.
Я медленно закрыла дверь и постояла в задумчивости, держась за ручку, потом опять открыла её и выглянула наружу. Тёмная пелена заволакивала небо, и уже начал накрапывать слабый дождь, обещая в скором времени усилиться. Мне было тревожно и неуютно, а в сердце закрадывался смутный страх. Если бы сейчас вернулся горбун и предложил мне пешком обойти все бары и пивные в округе, я бы, пожалуй, предпочла помочь ему в его поисках, лишь бы не оставаться одной в пустом доме, в этих погружающихся в сумерки комнатах. Во мне поднимался непонятный, тёмный, беспричинный страх, не поддающийся убеждениям и уговорам, страх, чьи истоки надо искать в жутких сказках, которыми на Руси на протяжении веков любили запугивать детей и которыми в изобилии делились со мной в детстве сверстники, сводя на нет систему воспитания моей мамы. Я не знаю, где благополучные дети из интеллигентных семей добывали многочисленные сведения о потусторонних силах, подстерегающих неосторожного ребёнка, но описания пришельцев из другого мира были настолько подробными, что наши детские сердца трепетали от ужаса, когда после обмена новостями надо было расходиться по домам и в пустом подъезде преодолевать какой-нибудь затемнённый пролёт лестницы. Глупо сравнивать ужас ребёнка, мчащегося на свой этаж, со страхом тридцатилетней девицы, не решающейся отойти от двери, но мне казалось, что природа этих чувств одна и кроется в потере контроля над подсознанием. Заглуши я страх вовремя, начти рассуждать о горбуне и его непутёвом друге, проанализируй гложущую меня тревогу — и не стояла бы я сейчас у двери, держась за ручку, словно для того, чтобы выбежать на улицу, если в доме раздастся шорох или прозвучат шаги. Я понимала, что кроме меня здесь никого нет, двигаться и шевелиться некому, но сердце учащённо билось, и справиться с собой я не могла.
