То, что в своем выступлении В.М. Молотов даже не упомянул о войне между странами демократического Запада и нацистской Германией, вполне понятно. Ведь вплоть до дня гитлеровского нападения Советский Союз считался невоюющим союзником Германии, которая черпала материальные ресурсы из СССР, подрывая английскую блокаду[16]. Как писал У Черчилль 24 июня 1940 г. И.В. Сталину, «Германия стала Вашим другом почти в тот же момент, когда она стала нашим врагом». Заканчивалось письмо напоминанием о тактике Германии, пытающейся «осуществлять в Европе последовательными этапами методический процесс завоевания и поглощения»{105}. Однако это и последующие предупреждения рассматривались в Кремле как стремление английских консерваторов столкнуть Советский Союз с Германией. «Без видимых на то оснований», как, видимо, все еще продолжал, с марта 1939 г., считать Сталин{106}. Иначе бы Молотов не настаивал на верности советского правительства советско-германскому пакту.
Остановимся на еще одном важном пункте речи В.М. Молотова. На его утверждении, что нападение германских войск началось «без объявления войны»{107}. На самом же деле, как теперь хорошо известно, одновременно с нападением в Берлине МИД Германии вручил советскому полпреду, а в Москве германский посол Ф. Шуленбург — самому В.М. Молотову ноту с объявлением войны, объясняя решение Гитлера сосредоточением советских войск на границе с Германией. Кстати, Молотов в своем выступлении так и не решился на прямое, ясное опровержение этого немецкого обвинения.
С этим связан и другой важный вопрос. Советское заявление о том, что немецкое нападение произошло без объявления войны равносильно признанию, что руководители Советского Союза якобы ничего не знали о подготовке плана «Барбаросса». Но это заведомая неправда. В 25-ую годовщину немецкого нападения министр обороны СССР маршал А.А. Гречко опубликовал статью, в которой говорилось, что советская разведка сумела получить «основные данные решения германского командования» о нападении на Советский Союз уже через 11 дней после подписания Гитлером плана «Барбаросса» 18 декабря 1940 г.{108}. И.Л. Бунич, чья книга «Гроза» построена на разведывательных данных, пишет, что план «Барбаросса» в течение двух недель после его подписания стал добычей почти всех разведок мира, даже тех, которые были совершенно не заинтересованы в его получении{109}. В первом издании известных «Воспоминаний и размышлений» маршала Г.К. Жукова, в то время начальника Генерального штаба Красной Армии, также признается, что еще в марте 1941 г. в распоряжении советской разведки находились «сведения исключительной важности», которые, как выяснилось позднее, «последовательно отражали разработку гитлеровским командованием плана «Барбаросса», а в одном из вариантов, по существу, отражена была суть этого плана{110}. В то же время, по воспоминаниям генерал-лейтенанта Н.Г. Павленко, маршал Жуков уверял его, что он ничего не знал о плане «Барбаросса», что и в глаза не видел донесения разведки. Тогда, продолжает Павленко, «на следующий раз я приехал к Жукову и привез те самые сообщения разведки о плане войны с СССР, на которых черным по белому стояли их: Жукова, Тимошенко, Берии и Абакумова подписи». Жуков, искренне или нет, изобразил крайнее изумление{111}. Такова истинная цена официальным заявлениям, что гитлеровское нападение было совершенно неожиданным. Одна из лживых сталинских версий, призванных оправдать первоначальные успехи немцев, сумевших за считанные недели разгромить первый эшелон Красной Армии — ее наиболее подготовленные кадровые части.
Соединение военных усилий СССР с усилиями Англии и, несколько позже, с США носило, таким образом, вынужденный характер. Преследуя при этом собственные цели, правители в Кремле рассматривали войну с фашизмом под углом укрепления позиций социализма за счет государств все еще «враждебного капиталистического окружения». В разгар войны, в 1943 г., при обсуждении на Политбюро сценария киноповести А.П. Довженко «Украина в огне» Сталин обвинил кинорежиссера в «непонимании» того, что идущая война «есть также война классовая». Заключением советско-германского пакта, по его словам, «удалось вовремя сорвать намечавшийся военный блок империалистических государств, направленный против СССР»{112}. Союзников, различавшихся резким несходством государственного устройства, социальных и экономических структур, поневоле объединила общая военно-политическая задача — покончить с все более разрастающейся агрессией нацистской Германии. Противника сильного, успевшего к тому времени закабалить большую часть Европы и мечтавшего об установлении тысячелетнего мирового господства германской расы.
Но быстрый отклик Англии и США на 22 июня 1941 г. с предложением немедленной и всесторонней помощи Советскому Союзу имеет и другие объяснения. Лидеры Запада предвидели такой поворот в мировой войне, верно оценив несовместимость беспредельных целей нацизма и сталинизма. В то же время правящие круги западных стран считали нацизм, в отличие от коммунизма, угрозой ближайшей, непосредственной. Сталинский Советский Союз, несмотря на Большой террор и военную экспансию 1939–1940 гг. против малых сопредельных с запада стран — от Финляндии до Румынии, представлялся им меньшим из зол. А памятуя вклад России в Первую мировую войну (до прихода к власти большевиков в октябре 1917 г.), они считали СССР более чем полезным военным союзником. Во всем остальном участники Советско-западной коалиции были также далеки Друг от друга, как и до начала мировой войны.
Официальные западные заявления о поддержке Советского Союза, сперва английское, затем американское, говорят сами за себя.
Выступая вечером 22 июня 1941 г. по радио, премьер-министр Великобритании У. Черчилль был откровенен: «Никто не был в течение последних 25 лет более упорным противником коммунизма, чем я. И я не возьму назад ни одного из сказанных мною слов». И продолжил: «Но сейчас все это отступает на второй план перед лицом разворачивающихся событий. Опасность, угрожающая России, — это опасность, угрожающая нам и Соединенным Штатам, точно так же, как дело каждого русского, сражающегося за свой очаг и свой дом, — это дело свободных людей и свободных народов во всех частях земного шара»{113}.
Заявление Государственного департамента США, выпущенное на следующий день, как и речь У Черчилля, начиналось с осуждения «принципов и доктрин коммунистической диктатуры», которые объявлялись столь же чуждыми и нетерпимыми, «как и принципы и доктрины нацистской диктатуры». «Однако, — подчеркивалось в заявлении, — перед американским народом стоит непосредственный вопрос: можно ли успешно противостоять и расстроить план завоевания мира, безжалостного и грубого порабощения всех народов и конечного уничтожения остающихся свободных демократий, план, который теперь Гитлер отчаянно пытается осуществить… Поэтому, по мнению нашего правительства, всякая защита от гитлеризма, всякое объединение противостоящих гитлеризму сил, каково бы ни было их происхождение, приблизят конечное свержение нынешних германских лидеров и тем самым будут служить на пользу нашей собственной обороне и безопасности». Заявление заканчивалась фразой, собственноручно вписанной президентом Ф. Рузвельтом: «Гитлеровские армии представляют сегодня главную опасность для Америки»{114}.
Немедленный отклик правительств Англии и США на советско-германскую войну с выражением полной поддержки Советского Союза отнюдь не был спонтанным. Из опубликованных официальных документов стало известно, например, что еще за неделю до гитлеровского нападения между У. Черчиллем и Ф. Рузвельтом состоялся обмен мнениями о возможности возникновения войны между Германией и СССР. А в составлении речи Черчилля, с которой он выступил, как только получил известие о начале войны, наряду с английским послом в СССР С. Криппсом принял участие американский посол в Англии Д.Г. Вайнант{115}.
«Союзники поневоле» (на эту тему существует большая литература), естественно, не доверяли друг другу. Для советских руководителей страны демократического Запада, несмотря ни на что, оставались все теми же «империалистами». В.М. Молотов, подчеркивая, что он «не сомневался» в том, что западные союзники не выполнят обещания открыть «второй фронт» (который существовал изначально в виде воюющей Англии, хотя и без сухопутного фронта на европейском континенте), добавляет: «а тем более, Сталин никакого доверия к ним не имел»{116}. В «Беседах со Сталиным» М. Джилас приводит откровения Сталина о его взаимоотношениях с западными союзниками, высказанные в ночь накануне высадки англо-американских войск в Нормандии (на севере Франции) летом 1944 г.:
