и мудрость. Этим он мне кое-кого напоминает, но этот кто-то редко улыбался искренне, а вот Саид смеётся, и смеётся от души. Это его последняя фотография, она сделана за несколько дней до его смерти. Здесь ему сорок шесть, но выглядит он моложе.
Глядя на эту фотографию, я вдруг понимаю, почему Ленро стал ему близким другом.
Он похож на Энсона Карта. Обаятелен, притягателен, остроумен, но – в отличие от Карта – ещё и лукав, таит в себе загадку, и этим похож на самого Ленро. Я никогда не видела его живьём, но мне почему-то кажется, что и манерой разговора они тоже похожи. Только, в отличие от скрытного Ленро, обожавшего строить из себя непонятное, Саид выглядит открытым собеседнику.
Тот факт, что в первый же день личного знакомства Ленро пригласил его к себе домой, может объяснить многое. Я дорого бы дала за то, чтобы увидеть, как они общались в его кабинете на вилле, пока за двустворчатыми окнами солнце опускалось в море. (Кабинет раньше принадлежал отцу Ленро, и на стене там висит его большой фотопортрет – по крайней мере, висел, когда я бывала там.)
Не знаю, кто кого обольстил, – а может, обольщением там занималась Икрима, – но то, что название «Монтичелло» возникло в сознании Ленро уже тогда, на следующий день после визита в отель «Джефферсон» в Вашингтоне, кажется мне бесспорным. Они ещё не доверяют друг другу так, как будут после Каира, но Саид уже вдохновлён его личностью, а Ленро вдохновлён тем, что Саид предлагает.
Ленро всегда ценил масштаб. В отношениях между людьми, в политике, в планировании. Он признавался мне как-то, что именно мелочность больше всего раздражает его в Организации: её руководство пытается что-то сделать, говорил он, пытается, но не мыслит масштабно. Не включает воображение, думает о завтра и сегодня, а должно мыслить поколениями, проектировать будущее, а не подстраиваться под него.
В его «Воспоминаниях», кстати, есть об этом (12, «Так говорил Авельц»):
«…его [Мирхоффа]политика казалась мне слишком скользкой и мелкой. Мне казалось, генеральный секретарь Организации должен заниматься чем-то ещё кроме интриг, поиска компромиссов, посредничества и кадровой политики. Генсек моей мечты был не политиканом, генсек моей мечты был правителем – разумным, демократичным, но достаточно авторитарным, способным идти на риск и ускорять развитие Земли».
Вот. Вот кого Ленро хотел видеть вокруг. Вот кем он себя воображал.
Неудивительно, что сразу после Шанхая и «тихого восстания», увидев темнейшую сторону Организации и терзаясь, не совершил ли он ошибку, сдав моего отца, когда появился Саид и буквально с порога заявил: «Соглашайся, и мы изменим мир – начнём с революции в Аравии и убийства „Сан Энерджи“», – Ленро влюбился в него с первого взгляда…
Ну или нет. Не влюбился, а увидел в нём инструмент для победы в матче-реванше за Ньюарк.
Жаль, что в «Воспоминаниях» Ленро не написал ни слова про Саида и его сестру – если бы этот текст продолжился хотя бы до событий в Каире, очень многое прояснилось. Характеристика, которую Ленро мог дать Саиду, была бы показательна. Вряд ли, конечно, она была бы честной, но из мурлыкания тоже можно кое-что понять.
Я, например, уверена в том, что в их отношениях присутствовала нотка гомосексуальной любви. Это невозможно подтвердить или доказать: сама я неоднократно занималась с Ленро сексом и могу сказать, что в период наших отношений он никогда не проявлял гомосексуального интереса. Возможно, он и был скрытым бисексуалом, но в этом я тоже сомневаюсь – Ленро был не из тех, кто стал бы это скрывать.
И всё же нечто гомосексуальное в их отношениях с Саидом было – не в плане постели, хотя Саид никогда не был женат и с женщинами замечен не был, но нет… в другом смысле.
Ленро бы высмеял меня за такую аналогию, но здесь она будет кстати – как вы можете помнить из мемуаров, он очень любил античный мир, Рим и Грецию. Не сомневайтесь, он лгал и видоизменял правду по своему усмотрению, но тут, в вопросе любви к античности, свидетельствую, он был абсолютно честен.
Он обожал этот древний мир. Думаю, дело здесь в том, что сведения об античных Риме и Греции до нас дошли в большей степени через литературные произведения: мы знаем Грецию по Гомеру, Ксенофонту, Аристотелю, Фукидиду и Аристофану, мы знаем Рим по Полибию, Титу Ливию, Диодору, Светонию, Тациту и Петронию Арбитру.
Недостаток сведений и неизбежная мифологизация, искажения, порой осознанные, пропагандистские, а порой неожиданные, стилистические, художественные, родившиеся из очарования героев (вспомните Плутарха), – всё это нравилось Ленро. Никакой скуки, мелочности, свойственных истории нового времени, – с обилием источников, статистикой, документами. Только Личности с большой буквы, только красивые истории, только чистая трагедия – вот это Ленро обожал… И вот, я вспоминаю, что древние греки считали, что настоящей глубины отношения возможны только между мужчинами. Женщине не понять, что чувствуют друзья-воины, идущие вместе сражаться. Женщина не может разделить тонкой интеллектуальной игры, которую ведут между собой эстеты и поэты, разделяя не только мысли, но и ложе. Женщина не будет частью тех отношений высшей интимности, возникающей между юным красавцем и наставником – отчасти поклонником, отчасти учителем.
Мне кажется, нечто подобное в своём сексизме разделял (или хотел разделять) Ленро – «чистое» чувство к себе подобному: не физическое влечение, а некую духовную связь. Ленро всегда чувствовал себя особенным – и родственную душу ему трудно было найти даже среди особей своего пола, что и говорить про чужой.
Наверное, я зря сказала «гомосексуальность».
Никакой любовью, гомосексуальной или нет, между Саидом и Ленро и не пахло. У Ленро вообще были напряжённые отношения с человеческой эмпатией, не говоря уже о любви, а свои страсти он всегда держал при себе. Но я не думаю, что их отношения с Саидом можно описать обычной «дружбой».
Меня на эту мысль навёл, как ни странно, сам Ленро – когда я читала его мемуары, те части, которые посвящены Энсону Карту и, да, это правда, моему отцу – Уинстону Уэллсу. И там, и там у Ленро проскальзывают гомосексуальные намёки – его восхищение моим отцом, его фигурой, даже телом, восхищение, которое граничит с обожанием… Он говорит, что «генерал Уэллс» был единственным человеком, кого он уважал и кому по-настоящему был верен, – врёт, конечно, но себя не обманешь. Он специально кривляется, преувеличивает, расписывая, какой генерал Уэллс красивый, мужественный и волевой мужчина, словно начинает пародировать сам себя, будто хочет скрыть, что такие чувства действительно испытывал.
То же касается
