Читаем без скачивания Миллион завтра - Боб Шоу

Она посмотрела на него с ироничным сочувствием, за что он был ей глубоко признателен.

Кивнув головой на частокол деревьев, он спросил:

— Можете вы мне сказать, как добраться до ближайшей цивилизации?

— А кого вы представляете? «Фарму»? — спросила блондинка с акцентом, выдающим в ней англичанку или австралийку.

— «Фарму», — подтвердил он, ободренный тем, что услышал название своей фирмы в совершенно незнакомом месте.

— Не беспокойтесь, они скоро будут здесь. Я привезла кое-что для них. Советую вам сесть и отдохнуть до прибытия грузовика. Здесь такая влажность, что человек раз-два — и падает с ног. — Она взглянула на его лишенный растительности подбородок и стянула блузку, открыв полный, но очень женственный торс. — На будущей неделе я возвращаюсь в Лапландию, поэтому, пока можно, пользуюсь даровым витамином D, — объяснила она. Бросив блузку на кресло, она села на лесенке, делая глубокие вдохи, как будто хотела максимально подвергнуть груди действию солнечных лучей.

Сердце Карева стучало, как молот, он не предвидел всех последствий игры в остывшего. Правда, всемирная мода отошла от демонстрации женской наготы, но женщины обычно не слишком жаловали давно принятые нормы поведения, если оказывались в обществе остывших мужчин.

— Я подожду внутри, — сказал он. — Моя кожа боится солнца.

Он сел, удивленный впечатлением, которое произвела на него не слишком привлекательная женщина. Внутренность машины нагрелась, и Карев закрыл глаза. Он чувствовал себя виноватым, что обманул пилотку, и это действовало на него, как катализатор…

Он не знал, сколько прошло времени до момента, когда его разбудило хлопанье дверцы автомобиля. Подойдя к люку, он спустился по лесенке на вытоптанную траву, где снова одетая блондинка тихо разговаривала с низким мужчиной, который своими мускулистыми плечами напоминал атлета-тяжеловеса. У пришельца был большой живот, натягивавший тонкую ткань полевого мундира Объединенных Наций, и, хотя он был сед и лыс, лицо его покрывала серебристая щетина, говорившая всем и каждому о его исправности.

— Меня зовут Феликс Парма, я начальник транспорта, — представился он Кареву зычным голосом с шотландским акцентом. — Прошу прощения за опоздание. Компьютер предупредил о вашем приезде, но я немного проспал.

Нужно было прийти в себя после вчерашнего.

— Ничего страшного, — ответил Карев и пожал протянутую ему руку, болезненно переживая насмешку, читавшуюся в глазах пришельца, внимательно разглядывавшего его лицо. Его задело, что, хотя от Пармы пахло потом, именно из-за него пилотка вновь надела блузку. — Вы работали допоздна? спросил он.

— Ну, скажем, что работал. — Короткой пантомимой Парма дал понять, что пил, и усмехнулся. Карев заметил сетку жил на его курносом носу. — А вы? Любите выпить?

— Бывает. При особых случаях. — Карев почувствовал возникшую симпатию к этому физически крепкому исправному, который приехал неизвестно откуда и разговаривал с ним вполне понятным языком. Правда, Кареву было интересно, почему Парма предпочел так постареть и не закрепился, но во всем другом он мог видеть в нем приятеля.

— Вы были когда-нибудь в Африке?

— Нет.

— В таком случае это «особый» случай. Что ты на это скажешь, Вильям?

— Не «особые» только те, которых нет, — ответил Карев, мысленно задавая себе вопрос: «Зачем Афина это сделала?»

— Выпьем, — заявил Парма таким тоном, как будто принимал важное решение. — Помоги мне носить ящики.

Пока Карев таскал вместе с ним от транспортного люка до грузовика больше десятка герметически закрытых контейнеров, пилотка причесывалась, сидя на лесенке для пассажиров. Интересно, подумал он, она делает это для Пармы или нет? В мире, в котором зрелые женщины значительно превосходили численностью исправных мужчин, ему приходилось видеть еще более странные пары. Перетащив все ящики, Парма небрежно помахал рукой на прощание и сел за руль.

— Едем, Вильям, — буркнул он. — Девушка ничего себе, но раз мы собрались выпить, не будем терять времени. — Он завел двигатель, и они, трясясь и подскакивая, поехали через поляну. Оглядываясь назад, чтобы в последний раз взглянуть на блондинку, Карев снова заметил удаленную на несколько километров бурю со странно локализованными границами — клубящаяся колонна пыльной серости и грозного пурпура, рисующаяся на фоне заходящего солнца, как гриб ядерного взрыва.

Карев коснулся руки Пармы и, указывая на это явление, спросил:

— Что там происходит?

— Это и есть наша боевая акция, — ответил Парма.

Грузовик резко повернул и въехал на темнеющую уже дорогу, вырубленную в равнодушном лесу. — Там мы и работаем.

— Не понимаю. Перед посадкой я видел поля управления погодой, но… Доставка с Атлантики такого количества воды должна стоить кучу денег.

— Игра стоит свеч. Эта буря локализована точно над деревней натуристов. Уже три недели. Официально это фрагмент акции по уменьшению влажности воздуха в этом районе Африки, но настоящая причина в другом.

— Три недели без перерыва? — недоуменно спросил Карев. — В таком случае, что происходит с людьми внизу?

— Мокнут и размокают, — со смехом ответил Парма и сплюнул через окно.

— И болеют.

— И болеют, — не колеблясь согласился Парма. — Если ты когда-нибудь этим уже занимался, то наверняка предпочел бы устраивать облаву на больных, чем на здоровых натуристов. В этом все дело.

— Должен же быть какой-то лучший способ.

— Да, есть: газ. Или пыль. Использование одного или другого было бы дешевле, легче и быстрее, но Хельсинкская Конвенция связывает нам руки. Натурист может тебя убить, и никто не скажет ни слова, но попробуй ты хотя бы царапнуть одного из них стрелой — и беды не оберешься. — Парма включил фары, чтобы разогнать быстро густеющую темноту, и деревья по сторонам дороги как бы сомкнули ряды. — Ты уже видел когда-нибудь труп?

— Нет, — быстро ответил Карев. — Я догадываюсь, что дождь деморализует этих людей.

— И это тоже. Начинается с того, что горстка туземцев отделяется от племени и превращается в натуристов. Они строят отдельную деревню и живут грабежами, как в добрые старые времена. Поначалу все сходит с рук, но со временем нормальные разумные бессмертные выходят из себя и обращаются с жалобой к нам. Мы, однако, не сразу вмешиваемся и не боремся с ними. Мы перестали это делать. Сначала наши крепкие дикари замечают, что ни с того ни с сего становится дьявольски мокро, а после нескольких недель проливного дождя приходят к выводу, что оскорбили кого-то там, наверху. Ну а потом, обычно без труда, удается уговорить их присоединиться к бабьему обществу.

Карев взглянул на Парму, который в профиль очень напоминал Хэмингуэя.

— Кого ты, собственно, держишься?

— Уж, конечно, не натуристов. Их дело, что предпочитают жить недолго, но весело, проливая кровь, пот и сперму, но они не должны убивать других. Это недопустимо, недопустимо до такой степени, что оправдывает разрушение их веры в то, что после зимы наступает лето.

На дальнем конце прямой, как стрела, дороги замелькали первые огни.

— Хорошо, что создатели Хельсинкской Конвенции не предвидели использования погоды как оружия, — сказал Карев.

— Разве? — Парма рассмеялся. — По моему скромному мнению, не ввели такого запрета только потому, что управление погодой является единственным современным повсеместно используемым видом оружия. Ты когда-нибудь слышал о беспорядках на Кубе во время трехлетней засухи в прошлом столетии? Об этом не говорили вслух, но держу пари, что Штаты уже тогда умели управлять погодой и воспользовались этим.

— Но ты говорил…

— Я говорил о сегодняшнем времени. Достаточно располагать соответствующими средствами, чтобы сконструировать крупное поле управления погодой и компьютеры такого качества, что рассчитают взаимодействие различных факторов, и вот уже все готово к ведению войны: тихо, тайно, предательски. Можно уничтожать урожай в других государствах или вызывать такую жару, духоту и влажность, что люди, делающие пробор справа, начнут убивать людей, делающих пробор слева. Вот это война, Вильям!

— Я по-прежнему не знаю, кого ты держишься.

— Это неважно, пока я делаю то, что должен делать.

Меня называют Парма из «Фармы».

Огни впереди внезапно разбежались в стороны, поскольку грузовик добрался до следующей поляны, окруженной кольцом зданий различной величины. Парма остановился перед последним из домиков, два ряда которых образовывали миниатюрную улочку, выходящую к темному лесу.

— Твоя хата, — объяснил Парма. — Мы собрали ее только сегодня после обеда, и света еще нет, но ты можешь бросить свой багаж. Поедем в наш клуб, а парни тем временем закончат работу.