Сразу видно, насколько это искусственное деление, ведь Бара исходил только из географического распространения той или иной породы.
Впрочем, все классификации, предложенные кинологами за полвека, производят сумбурное впечатление, несмотря на то что стандарты были тщательно и серьезно разработаны специалистами собачьих клубов, таких, как скандинавские или знаменитый Кеннел-клуб в Номе (Аляска).
По-моему, если необходима систематизация, то следует различать лишь две большие группы арктических (северных) собак: эскимосские и все остальные.
Среди «остальных» отмечу собаку, принадлежащую к числу особенно известных и широко используемых, а именно ненецкую. Ее имя — от названия сибирского народа, занимающегося главным образом разведением северных оленей в устьях Енисея и Оби. Ненецкая собака — одна из первых, одомашненных человеком. Она сильна, резва, миловидна, хорошо тащит нарты. Рост ее — не более 60 сантиметров в холке. Масть обычно белая, благодаря чему эта собака выглядит очень красиво. Нрав у нее чаще всего мягкий, чем она отличается от своих эскимосских родичей — драчунов и забияк (хотя тоже способных питать привязанность). Ненецкие собаки поменьше эскимосских: вес самцов не превышает 30, а самок — 25 килограммов.
Некоторые исследователи, в том числе такие известные, как Нансен и Амундсен, использовали ненецких собак в экспедициях и не скрывали восхищения перед их неприхотливостью, выносливостью и силой.
Этих собак разводили в Англии и Франции, где порода мало-помалу испортилась: мощность исчезла, рост значительно уменьшился, получился комнатный песик.
Лапландцы разводят другой интересный вид — финскую лайку. Она особенно полезна для охоты на пернатую дичь. Занимались ее разведением и в Англии. Это малораспространенная, хотя весьма любопытная порода. Финская лайка не ездовая собака, но по своим качествам относится к северным.
То же самое можно сказать о шпице-волке, более известном под названием «кеесхунд» и особенно распространенном в Германии.
Наконец, элькхунд (лосевая собака) — отличный охотник, используется лапландцами при охоте на лосей, откуда ее название. Это превосходный пес, вероятно более всех других похожий на эскимосскую собаку.
Однако для меня (впрочем, неудивительно, если это мнение сочтут предвзятым) существует лишь одна настоящая ездовая собака — эскимосская.
Злые собаки?
Эскимосская собака великолепна: крепкого сложения, вынослива, храбра, верна. Говорят, она жестока… Но мнение, что то или иное животное жестоко, всегда субъективно, основано на критерии, применимом только к людям, да и то не ко всем.
А если говорить об эскимосских собаках (впрочем, это касается и всех других), то их поведение и реакции лишь иногда определяются свойственными их природе качествами, а гораздо чаще — окружающей средой, т. е. (поскольку речь идет о домашних животных) способом дрессировки и тем, как с ними обращаются — хорошо или плохо.
Помню, какое волнение и негодование охватили меня при встрече (в феврале 1937 года) в Сермидигаке с небольшой группой эскимосов из фьорда Кунгмиут, что в Ангмагссаликском округе. Я приехал туда с севера с моим другом Кристианом. Кроме двадцати пяти эскимосов (семья, с которой я перезимовал) мы с августа предыдущего года не видели других людей.
Перед хижиной Расмусси я заметил жалкого поджарого желтоухого пса со слипшейся грязной шерстью и поджатым хвостом; при моем приближении он боязливо припал к земле. — Это Парнагайик! — сказал маленький Нуак.
— Кто? — спросил я, вглядываясь.
— Да Парнагайик, говорю!
Вдруг я вспомнил: два года назад этот пес был у нас — у меня и Робера Жессена. Адами одолжил его нам, чтобы усилить нашу слишком слабую упряжку. Вернувшись, мы отдали собаку назад. Следующим летом он перешел к Расмусси.
В этом исхудалом, жалком создании я еле узнал нашего друга, такого преданного и ласкового, любившего тереться о наши ноги, обутые в камики. Вместе с тремя другими псами он стал героем происшествия, названного нами «случаем Парнагайика». В течение трех суток мы с Робером и четырьмя собаками, утопая в снегу по пояс, безуспешно в тумане, гонимые метелью, разыскивали хижину. Нам пришлось бросить нарты в сугробе. — Взвалив на спину спальные мешки и немногие оставшиеся съестные припасы, мы еле-еле пробивались вперед, с пустым желудком, в сопровождении распряженных собак. Каждые четверть часа нам приходилось, сменяя друг друга, прокладывать тропу, так как шедший впереди, окутанный ледяной ватой, не в состоянии был долго бороться со стихией. Вечером, измученные, мы рыли яму в снегу и ложились спать, заслоненные скалой от ветра. Не раздеваясь, совершенно измотанные, мы залезали в спальные мешки и, скорчившись, завязывали их над головами, чтобы укрыться от противной поземки, проникавшей всюду; мы делали над собой усилие, чтобы проглотить сухарь величиной в пол-ладони и кусок сахара — весь наш дневной рацион. Ночью, несмотря на то что собаки, свернувшись рядом клубком, согревали нас и близость их придавала нам бодрости, мы дрожали от холода и стучали зубами так сильно, что мешали друг другу спать. В течение дня на ходу мы каждые десять минут набивали рты снегом, но его хватало лишь на один глоток воды…
Находясь в столь бедственном положении, мы уже подумывали было применить неумолимый закон Арктики — пожертвовать одной из собак, чтобы выжить. После долгих колебаний наш выбор пал на рыжего Парнагайика. Но это жертвоприношение было нам настолько противно, что мы предпочли терпеть лишения до крайнего их предела. И эта собака была теперь передо мной, изможденная, но живая. Протянув руку, я подошел к ней.
— Берегитесь! — предупредил Нуак. — Он кусается!
Этот ласковый, привязчивый пес стал кусаться… Ну так что же, злой он или нет? Или даже жестокий?
Удивительная история Нуйатсока
Во время этой же поездки я приобрел собаку с длинной рыжей шерстью; в обмен я дал: мужу — две новых трубки, двадцать сигарет, темные очки от солнца и еще одни очки с зеленым козырьком для защиты от вьюги, а также свитер; жене — большой пакет разноцветных фарфоровых шариков для бус. Это была очень высокая цена, но я хотел, чтобы облегчить свои последующие этнографические изыскания, прослыть щедрым дарителем. Этого пса звали Нуйатсок, т. е. длинношерстый. Войдя в мою упряжку, он быстро освоился благодаря симпатии, которой воспылала к нему с самого его появления Тимертсит, одна из самых молодых и красивых моих сук. Но если я делал вид, что проявляю к нему интерес, Нуйатсок поджимал хвост (его обычно он держал трубой) — признак доверия и хорошего настроения, опускал голову и убегал. Однако я не без опаски подходил к нему, когда он бывал запряжен в нарты, и на остановках, когда нужно было распутать постромки.
