Богемов обратил горящий и вместе с тем беспомощный взор на меня. Я развел руками, внезапно чувствуя себя старым и усталым.
– Кондрат Красивый, – повторил я. – Как жаль, что это не его фамилия.
– Как... не фамилия? – спросила Марина неверяще. А потом посмотрела на меня презрительно и враждебно. – Вы хотите сказать, что его настоящая фамилия Коган или Рабинович? Ну и что? Только фашисты...
– Да нет, – пояснил я мирно, – просто кто бы знал политика с простой фамилией Кондрат Гапонов? Пришлось бы пробиваться своими силами. А так сперва сыну Авдея Красивого была обеспечена ковровая дорожка в адмиралы, даже в члены Союза Писателей СССР... позор!.. а затем и внуку. Естественно, обеспечивал тот, кто устраивал и руководил массовыми казнями в 37-м, свой все-таки.
Марина покачала головой, ее глаза блеснули таким гневом, словно я высморкался в ризу митрополита:
– Я не верю ни единому слову.
– Да, конечно...
– Чему вы смеетесь? – спросила она враждебно.
– Да так... Такой подлейший трюк мог придти в голову только современному политику. Когда Якова Сталина в немецком плену спросили: «Ты Яков Сталин?», он ответил: «Я Яков Джугашвили». Дети Максима Горького тоже сохранили фамилию Пешковых, хотя в те годы можно бы из родства с великим пролетарским писателем выжать немало. Да ладно, забудь...
Богемов поворачивался посреди комнаты, как зверь в клетке. Глаза полезли на лоб:
– Вы что, с дуба рухнули? Да как вы можете?.. Этот свиномордый... Да большего мерзавца на всем белом свете поискать! Когда я слышу, как его расхваливает та самая интеллигенция, которую он расстреливал в том страшном тридцать седьмом...
– Он?
– Его дед! Он воспевал эти расстрелы! Он обосновывал их, он подталкивал к ним! Были расстреляны лучшие писатели, других сгноили в лагерях, а он выпускал книгу за книгой, его издавали массовыми тиражами, ввели в школьные программы, заставляли учить наизусть, а Толстого и Пушкина потом, потом...
Она прервала враждебно:
– А при чем тут Кондрат Красивый? Я и сейчас готова ради него идти на любой митинг!
– Он интеллигент!
– Умница!
– А как говорит?
Богемов разъяренно шипел, размахивал руками, дважды подхватывал на лету слетавшие с носа очки. Завопил:
– Но скажите тогда... скажите! Почему в те страшные годы репрессий были запрещены произведения замечательнейших русских писателей, да и зарубежных тоже, а книгами Красивого пропаганда нас заваливала с головой? В школьной программе Красивый стоял выше Толстого, его заставляли заучивать наизусть?
Игнатьев пожал плечами:
– Ну, это понятно.
– Так вот, своему сыну Авдей Гапонов, писатель, постелил ковровую дорожку. Кто же откажет сыну такого... такого писателя! Но мало того, сын был уже сыном своего времени. Мало того, что его имя Зелимхан, но на всякий случай, вдруг кто сразу не узнает, что Зелимхан Гапонов сын того самого правительственного писателя, он предпочел взять... литературный псевдоним отца себе в качестве фамилии!.. Это все равно, как если бы вон Леонид надел на грудь табличку с надписью «Сын шефа!» и ходил по фирме... Конечно же, Зелимхан Красивый ко всем своим должностям стал и членом Союза Писателей СССР. Как стали ими герои-летчики Покрышкин и Кожедуб, Леонид Брежнев, знатные доярки, учившие как доить и как петь в опере...
Игнатьев поморщился:
– Да ладно тебе... Все, у кого была власть, в то гнилое время становились членами Союза Писателей. Даже секретари райкомов партии.
– А сын Зелимхана Гапонова, то бишь Зелимхана Красивого, с помощью... а как же?.. пошел в доброе советское время еще дальше. А когда пришло время перемен, то он взлетел на самый верх. От дедова псевдонима вместо фамилии отказаться даже не подумал, как же, если вывел наверх? Тем более, что у тайных рычагов по-прежнему те, кому важна и шпиономания, и прежние поиски врага, и милитаризм. Но мне другое дико... Страна, даже интеллигенция до такой степени сподличилась, что даже не замечает этого подлейшего приема.
– Ну, в память отца... то бишь, деда, взял его псевдоним...
– Вот если бы взял в память о замученном в лагерях отце, о расстрелянных в те же воспетые Красивым тридцать седьмые, это благородно, ибо опасно было признаваться в родстве с врагами народа. Но он взял тот псевдоним, который расчистит дорожку наверх! И никто из нашей интеллигенции и не заикнулся о таком чудовищном... чудовищном... я просто не найду слов!
Игнатьев сказал задумчиво:
– А может кто и заикнулся. Но тут же его нашли на дне Москвы-реки. А то и вовсе не нашли. Человек, который так действует... это уже знаете ли...
Марина смотрела растерянно. Красивая интеллигентная женщина, но все же живущая по готовым алгоритмам. А таким лапшу на уши вешать легче, чем простому слесарю.
Игнатьев сказал:
– Понятно, почему на заре перестройки так внезапно прекратилось разоблачение отцов-писателей!
– Отцов?
– Отцов, основоположников, – пояснил он. – Максима Горького, Маяковского... Помните, как их низвергали? Еще чуть-чуть и взялись бы за Красивого. Но наш Кондрат Зелимханович, тогда был в самой силе, на самом верху! Чуть ниже президента, но тот пил да по бабам, а этот разом прекратил всякие разоблачения... в литературе... Я не сторонник Сталина, вы знаете. Но вот один момент, который показывает разницу между политиками тех лет и политиками нынешними... Когда сын Сталина попал в плен, он не стал кричать, чей он отпрыск и чтобы выгодно выменяли. Более того, он гордо называл себя Яковом Джугашвили, для неграмотных объясняю, что это фамилия Сталина, а само «Сталин» – партийный псевдоним. И когда сами немцы предложили Сталину обменять его сына на взятого в плен под Сталинградом Паулюса, Сталин после тяжелой паузы ответил: «Я солдат на фельдмаршалов не меняю». И Яков, сын Сталина, был расстрелян вместе с другими русскими солдатами...
Наступила долгая пауза. Марина отвела глаза, а Белович опустил голову. Мои брови сами полезли наверх. На лице Богемова тоже было несказанное изумление. Оказывается, нашу полуинтеллигенцию можно переубедить. Теперь возьмут на вооружение, начнут искать и находить у Кондрата Красивого даже те грехи, которых и не было. Хоть и интеллигенты, но все же русские души, а мы ни в чем не знаем меры.
Из соседней комнаты раздался вопль:
– Все сюда!.. Да скорее же!
Не сказать, что стремглав, но поспешно начали стягиваться в большую комнату, где был установлен телевизор с экраном в метр с чем-то. Леонид называл его проекционным.
Я ощутил, что и я уставился на экран как на чудо. Когда уходил, шла длинная месса... или как ее там, словом, прямая передача из Елоховского собора очередного церковного праздника, что росли как грибы. Пышные одежды, монотонное гудение множества голосов, приглушенный свет свечей...
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
