Выложив ей свою легенду, я был удивлен. Она заявила, что ждала моего визита. Невестка ей уже звонила, хотя до этого несколько лет они не общались даже по телефону. Та советовала Фюрюзе помалкивать: «Она у нас всегда была скрытная». Хозяйка угостила чаем, разговорились.
Она рассказала о себе, о погибшем муже, о семье Измеевых, которые раньше жили в Лялином переулке, в том числе и об Абдулбяре. Характеризовала его положительно, хотя он и был «шалопай». Но главное, что в конце войны присылал письмо родителям. Это было очень важно: значит, где-то скрывался. Он якобы был ранен, попал в плен, в плену назвался Константином, «Костиком». Письмо она не читала, откуда оно было, свекровь не говорила. Родители очень радовались — раз прислал, значит, живой. Ранее родители на Абдулбяра и других сыновей получили похоронки.
Женщина показала семейный альбом, где было и фото Абдулбяра. Красивый молодой человек с папиросой в зубах, с улыбкой на лице. Глядя на фото и не подумаешь, что он мог рубить лопатой труп такого же солдата, как он сам. Под благовидным предлогом у нее была получена на время фотография.
Фюрюза произвела хорошее впечатление, с ней были установлены доверительные отношения. Бывая в Москве, встречался с ней, но сведений о разыскиваемом не поступало.
Возвратившись в Брянск, первым делом ознакомился с документами на Дробного. Оказалось, он был после войны был судим за измену, в лагере умер. Стало ясно, что версия о деревне Дзяды ложная. Значит, жив и наш Костик. Было запрошено уголовное дело Дробного.
Пусть простит меня читатель за пространное отступление, но в деле оказались очень интересные сведения и о них следует рассказать. Вот что заявил Дробный на следствии: «В плен я попал в октябре 1943 г. под г. Чаусы Могилевской области, будучи командиром отделения штрафной роты 373 СД. В числе сдавшихся был мой давний знакомый (по полиции?) и подчиненный в роте пулеметчик Измеев Константин. Он раньше имел и другую фамилию, но я ее забыл.
Из Чаусов нас направили в Могилев, в лагерь. На второй день в лагере я встретил Костю. Нас было человек 60, с Костей мы жили в одном бараке. В лагере шла вербовка желающих поехать на «хорошую работу». Согласившихся, в том числе меня и Костю, всего 25–30 человек, поездом направили в Минск, в Шталаг 10-Б, так называемый «лесной лагерь». После недельной обработки отправили в местечко Нойендорф (Восточная Пруссия), где располагалась немецкая разведшкола «Абвер-группа-107». Там я, Костя и другие, обучались около двух месяцев».
В числе обучавшихся Дробный назвал: «…16. Кличка «Громов» — Измеев Константин. Попал в плен вместе со мной в октябре 1943 г. В Могилевском лагере был завербован и направлен в школу, по окончании которой 18 февраля 1944 г. переброшен с минского аэродрома, в паре со мной, в район Гомеля, д. Борщовка. Переброской руководил немец — капитан Фурман. Задание мы выполнили. Немцы наградили нас «Бронзовыми медалями» и присвоили звания унтер-офицеров.
Приметы «Громова» Константина. Он 1918-21 г.р., татарин, по документам русский, ниже среднего роста, лицо овальное, нос широкий. До плена служил в полиции в Орловской области».
«Второй раз «Громов» и я были переброшены за линию фронта в мае 1944 г., в район восточнее Чаусов, с задачей разведать сосредоточение советских войск. Знакомые места! Не зря Фурман интересовался этим городишкой. Далее следовать вдоль железной дороги на юг, до Быхова. Задание выполнили, по болотам перешли линию фронта у населенного пункта Белица. По пути устанавливали движение эшелонов к фронту, сосредоточения войск, готовящихся к прорыву». Заметим, что в это время Ставка готовила в Белоруссии наступление под кодовым названием «Багратион».
«Сведения мы собирали из разговоров с солдатами, путем личных наблюдений. В заброшенной землянке мы переночевали. А на рассвете 25 мая перешли линию фронта. Через три часа с нами уже беседовали люди Фурмана. После этого нам дали отдохнуть, выплатили по 350 немецких марок, мне дали немецкий крест.
Меня оставили в лагере «Ц» в Минске, а «Громов» уехал в Дом отдыха в Вильнюс. Больше мы не встречались. Сведения о нем доходили до меня от других знакомых агентов по школе. Фурман сообщил мне, что меня оставляют в школе на преподавательской работе, но пока я должен выполнить задание, как бы для стажировки. Я должен был выехать в Бобруйск и познакомиться там с переводчицей «Орсткомендатуры» Антшульц и установить, поддерживает ли она связь с советской разведкой. Антшульц была еврейкой, но выдавала себя за украинку, была красивой женщиной. Я сумел познакомиться с ней. Около месяца я ухаживал за ней, старался выяснить, на кого она работает. Но она была очень осторожна. Видя, что мои старания не имеют успеха, мне было предложено пригласить ее к себе на квартиру. По моему сигналу сотрудники контрразведки должны были ее там арестовать. Я пригласил ее на квартиру. Она мне очень нравилась как женщина, я пытался ее склонить к интимной связи. Она на это не пошла. Тогда я объявил ей, что должен ее арестовать, как советскую разведчицу, пытаясь запугать.
Она как будто бы согласилась: «Что же, я проиграла, но как хорошему другу, мужчине, с которым провела много приятных минут, хочу подарить на память одну вещицу». Она быстро открыла ридикюль, вытащила оттуда браунинг и выстрелила мне в правый бок. От ранения я потерял сознание, а она, воспользовавшись заминкой, скрылась. Меня нашли в бессознательном состоянии и доставили в госпиталь. Рана оказалась несерьезной, и через неделю я был выписан из госпиталя. После этого Фурман все же исполнил свое обещание. Я стал работать в школе преподавателем топографии. Позже узнал, что Измеев, мой бывший напарник, готовился к выброске в тыл в третий раз — с разведывательно-диверсионной группой, но детали мне были неизвестны. Знаю, что он сожительствовал с женщиной — москвичкой Клавой, которая была мне известна еще по Нойендорфской школе как перевербованная радистка».
Кстати, о судьбе Дробного. В 1945 году он был захвачен в Германии. При неустановленных обстоятельствах из-под стражи бежал в английскую зону оккупации. По требованию советского командования был выдан. Осужден к высшей мере наказания, но казнь была заменена 25 годами ИТЛ. В 1959 году умер в местах отбытия наказания.
Читателя, наверное, интересует воскрешение агентов из мертвых. Тут следует вспомнить Козьму Пруткова: «Не верь глазам своим, если на клетке с тигром написано «Лев». Все надо проверять. Как известно, штрафные роты и батальоны, а также небезызвестные заградотряды были созданы по приказу НКО Союза СССР № 227 от 28.07.1942 г. Вспомните, то были трудные дни отступления. Лейтмотив приказа: «Ни шагу назад!» Нарком требовал остановиться. На карту была поставлена судьба страны.
Пункт «В» приказа (он не публиковался): «… сформировать в пределах Армии от 5 до 10 штрафных рот, по 150–200 человек в каждой, куда направлять рядовых бойцов и младших командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости и поставить их на трудные участки, чтобы дать по возможности искупить кровью свои преступления перед Родиной».
Предполагается, что друганы были направлены в штрафное подразделение. Мы выяснили, что их штрафной роте была поставлена задача боем разведать схему обороны противника на западном берегу реки Проня. Немцы встретили их огнем. Часть роты возвратилась на свою сторону, часть была пленена немцами.
Сдавшихся в плен списали как убитых. Вот и вся метаморфоза. Обычные гримасы войны.
Дело розыска зашло в тупик. Налегали, в основном, на установление бывших осужденных агентов «абвера» и изучение их уголовных дел. Работа была проделана огромная. Было осмотрено около сотни дел, прежде чем в одном из них мелькнуло имя агента «Клава». Имя малораспространенное даже в довоенное время, и мы стали копать дальше. Тем более женщины-агенты — редкое явление.
Но тут подоспела перестройка. И пошло-поехало, кругом «идейный разброд и шатание». О розыске агентов уже никто и не вспоминал, к тому же прошло 40 лет. Во главу угла были поставлены «общечеловеческие ценности». Какая уж тут работа? Как верно сказано, «свинье не до поросят, когда ее смолят». Вспомните, как разделяли, соединяли, реструктуризировали, комбинировали соответствующие органы. А потом комбинаторы убежали в США.
Естественно, тут уже о прекращении розыска никто не возражал. Какой-то абсурд. Мы знали о разыскиваемом почти все — где родился, чем занимался, служил, где жил, даже фото его имели. Не знали только одного — где он сейчас. С лета 1944 года как в воду канул. Труд оперработников А. Кузовлева, В. Грачева, П. Головачева, С. Бойко, В. Колычева превращался в ничто. Жаль было потраченного времени и труда. Каждый вложил в дело свое умение, сделал свой шаг.
Но, как говорится, «кто трудится, тому и Бог дает». Поступил ответ на давнишний наш запрос, о чем мы уже и сами забыли, относительно перевербованной радистки Клавы. Машина по инерции еще работала. В Особом госархиве СССР был обнаружен документ-меморандум, проще — докладная записка Особого отдела 3-й Ударной армии, действовавшей на Берлинском направлении. Некий Тахватулин, агент немецкой разведки по кличке «Шакиров», показал: «Летом 1944 г. в Прибалтике «Абвергруппой-217» была подготовлена диверсионно-разведывательная группа из пяти человек для заброски в район Белоруссии и развертывания там бандформирований. В группу вошли агенты «Иванов» — москвич, ранее уже неоднократно перебрасывавшийся в тыл советских войск, его сожительница — Клава, кличка «блондинка», москвичка 23–24 лет, бывшая советская радистка — разведчица, перевербованная немцами, агенты «Пушкин» и «Попов» — оба белорусы, и я, «Шакиров».
