Читаем без скачивания Осень в Сокольниках (сборник) - Эдуард Хруцкий

– Кончай, Тарас, – сказал Силин, – человек по делу.

– Пусть нам отдыхать не мешают. Ты, мужик, иди. Делай ногами походку.

Вадим посмотрел на его подбородок. Открытый, созданный для удара. Ох как хотелось ему рубануть с правой этого Тараса!

– Я ж насчет ремонта, – сказал он спокойно, – мы с Петром сговаривались.

И тут он увидел глаза человека, собиравшего со стола выигранные мятые рубли. Человек глядел на Вадима внимательно и настороженно. Он был самым трезвым из этой пятерки.

А пьяный Тарас продолжал напирать грудью, говоря что- то бессвязное и угрожающее.

Вадиму надоело это лицо, отекшее и бессмысленное, надоел запах алкоголя, которым Тарас дышал на него, все надоело. А самое главное – противно было пятиться от обалдевшего от бормотухи алкаша. Он взял его за руку, сжал, глядя, как начинает отливать краска от лица Тараса, и резко толкнул на длинную лавку, стоявшую у стола.

– Отдохни, – усмехнулся Вадим, – так что, Петя?

– Пошли, поговорим, раз я сказал – мое слово кремень. – Язык у Силина заплетался, но он встал и достаточно твердо пошел за Вадимом.

В восемнадцать часов вся группа собралась в кабинете у Вадима.

– Давайте, – сказал он, – докладывайте, Симаков. – Вадим открыл блокнот.

Капитан встал, одернул пиджак. Помолчал смущенно, словно студент на экзамене. Вздохнул.

– Ну что, Симаков? Пока ничего?

– Ничего. Проверяем угнанные машины, проверяем заявления о пропаже колес.

– Быстрее отрабатывайте. – Вадим поставил галочку рядом со словом «автомобили». – Что у вас, Игорь?

Калугин встал, достал листок бумаги.

– Пока очень мало, практически ничего. Но думаю, что Славский и Шейкман к краже отношения не имеют.

– Думаете или уверены?

– Уверен.

Вадим зачеркнул две фамилии.

– Что еще?

– Славский считает, что в краже участвовала женщина.

– Почему?

– Окурки от американских дамских сигарет More.

– Примем как версию. Коллекционеры?

– Говорил с Алдохиным и Лазаревичем, считают, что вряд ли кто купит эти вещи. Слишком большой риск. Сегодня вечером встречусь еще с двумя. Один из них Патрушев.

– Так. – Вадим замолчал. Постучал карандашом по столу. – Фомин. Прошлись по всем прачечным. Такого номера нет.

– Я уже докладывал, что следы больно похожи на кражу у академика Муравьева. Посмотрел дело. Усков и Старухин еще отбывают срок. Но вот что я нашел. По делу проходил Кудин Олег Дмитриевич, кличка Чума, против него дело прекратили за недоказанностью. Косвенные улики были, но жиденькие очень.

– Где Кудин сейчас?

– В Москве. Прописан по адресу: Грузинский Вал, дом 143, квартира 18. Мать сказала, что дома он не живет. Заходит иногда.

– Работает?

– С последней работы уволился три месяца назад.

– Где работал?

– В пятом таксомоторном парке.

– Не узнаю вас, Павел Степанович, не узнаю. – Вадим улыбнулся.

– Так, Вадим Николаевич, времени немного. Завтра к утру я этого Чуму раздобуду.

– Как? Если не секрет, Павел Степанович, расскажите.

– Да просто. Живет он у какой-нибудь девицы. Кудин парень видный, модный. Тут я поговорил кое с кем, он вечерами любит время в загородных ресторанах проводить. Такой уж у него образ жизни.

– А если у него денег нет? – спросил Калугин.

– У них, значит, как нет денег, к дружкам пристроятся, погуляют, потом как появятся – ответит.

– Какая-то у нас жизнь веселая начинается: пьем на пустырях, пивные посещаем, сейчас ресторан намечается.

– Что делать, – вмешался в разговор Стрельцов, – наши клиенты не ходят в филармонию.

– Это точно, но я не поверю, Павел Степанович, что у вас нет в запасе чего-нибудь еще, – сказал Орлов.

– Есть, конечно, зацепочка, есть. Диспетчер из пятого парка, славная девушка, вспомнила, что Кудину несколько раз звонила женщина и даже телефон оставила. Они его записали, но не помнят где, ищут, одним словом.

– Вот это дело. Это уже горячо. Если не найдут телефон, опросите водителей.

– Инспектор Крылов в таксопарке.

– Ну что же, пока основания для радости нет. Но и унывать нечего. Без недостатков строят только воздушные замки.

Орлов встал, подошел к окну, присел на подоконник.

– Силина мы взяли, в том, что он причастен к краже, сомнений нет, – продолжал он, – спит он уже больше часа, как очухается, мы с ним поговорим.

Силин проснулся и не понял, где он, день это или утро. Тело ломило, во рту было сухо, мучительно подташнивало. Он огляделся. Лампа под потолком, нары, решетки на окнах, дверь с волчком и кормушкой. В углу стояла бочка с водой. Он подошел, взял кружку, долго пил тепловатую, отдающую жестью воду. Как он попал в милицию, Силин не помнил. Пили они два дня. Хорошо пили. Позавчера в бар пришли к открытию, к десяти, и просидели весь день – он, Тарас и Витька-китаец. Потом он очнулся в квартире у Витьки, мать его была в больнице, и они пили предусмотрительно захваченный с собой портвейн, утром опять пошли в бар. Неужели подрались с кем? А черт его знает, наверное. Два прошедших дня были полностью смыты из памяти.

Лампочка гудела под потолком, словно в ней поселилась большая желтая муха. В камере было душно. Или ему так показалось, понять Силин не мог. Он весь покрылся липким потом. Пришлось снять рубашку, но и это не помогло. Он сидел, ничего не понимая, думал только о том, что похмелиться достать не удастся. Тошнота подкатила к горлу, он подбежал к параше в углу камеры, и его рвало долго и мучительно.

Звякнул замок, раскрылась дверь. В камеру просунулась голова милиционера.

– Ты чего? – спросил он, повел носом. – У тебя здесь не продохнешь.

Силин с трудом разогнулся. Вытер рот ладонью.

– Я в каком отделении, начальник?

– Ты что, не помнишь, куда тебя привезли?

– Не помню.

– Во нажрался. Сиди, узнаешь скоро.

Дверь захлопнулась. И он опять остался один. Где-то в самой глубине сознания шевелилась мысль о том, что случилось нечто неисправимое и страшное. Но мысль эта была слишком далека и не важна сейчас, когда все его существо захватило неодолимое желание опохмелиться. Он думал только об этом, страдал только от этого, напрочь забыв об искалеченной жизни, не помня, что именно водка привела его, доброго человека и хорошего мастера Петра Силина, к жизненной катастрофе. Он метался из угла в угол, пил воду. В камере было жарко, а его колотила дрожь, и пот, соленый и липкий, заливал лицо.

Силин присел на нары, дрожь стала невыносимой, и он вскочил, мечась в этом пространстве, отгороженном от мира.

Если бы он смог сосредоточиться, задуматься хотя бы на секунду, то понял бы, что именно в этой камере начинается для него страшный жизненный этап. И все неприятности, случавшиеся с ним до этого: и наказание за хулиганство, и вызовы к участковому, – были мелки и не важны.

Если бы он мог понять! Но думал он не об этом. Ему хотелось скорее попасть на очередную беседу с офицером милиции, а потом выйти из отделения, забрать изъятые деньги и бежать к магазину.

Он закрыл глаза и увидел прилавок винного отдела.

Это было настолько прекрасно и неисполнимо сейчас, что Силин заплакал.

Шло время, каждая минута для него была мучительно длинна, и он метался по камере, весь отдавшись страшному болезненному ощущению.

Сколько он находился здесь? Час? Три? Сутки?

Они сидели в кабинете вдвоем с Фоминым. За окном в парке Эрмитаж играла музыка, шуршала шинами Петровка. Прохладный вечер сменил душноватый день.

И в красках этого вечера чувствовалась скорая осень.

Вадим снял пиджак, повесил его на спинку стула, распустил узел галстука.

– Снимите пиджак, – предложил Вадим.

– Ничего, Вадим Николаевич, спасибо. Мне не жарко.

Фомин сидел на стуле фундаментально и твердо, словно памятник, облитый синим жарким костюмом.

Казалось, что погода никогда не действует на него. Лицо у него и зимой и летом было одинаково темно-загорелое, как будто навсегда обожженное ветром.

– Как вы думаете, – спросил Вадим, – это Силин?

– Мог, конечно. Пьянь, она и есть пьянь, украл да за бутылку продал. Им же все равно.

– А вы разве не пьете, Павел Степанович?

– А кто нынче не пьет? Люблю даже. После работы или в гостях когда. К брату в деревню если езжу. Но я норму знаю. Взял пару стаканов – и отойди.

– Тонких или толстых?

– Чего?

– Стаканов.

– Так какие на стол ставят, но всегда норму знаю.

– Устрашающая у вас норма.

– Это, Вадим Николаевич, от организма зависит.

– Мне бы такой организм.

– Это от воспитателя зависит.

– Сколько у нас отдыхает гражданин Силин? – Вадим посмотрел на часы. – Пять часов. Сон алкоголика крепок, но краток. Пора с ним познакомиться ближе.

Вадим поднял телефонную трубку.

Сердце проваливалось, и каждый шаг давался ему с трудом. Силин еле волочил ноги, идя впереди конвойного милиционера. Он уже понял, что это не отделение и не вытрезвитель. Понял, что случилось с ним страшное, только вот что? Мысли в голове были как детские кубики с буквами, из которых он никак не мог сложить слово.