уже был не тем, что четвертью часами ранее. Тем прежним, лучше или хуже теперешнего, мне было уже никогда не стать; не знаю почему, но тем не менее. Когда вас избивают впервые, в особенности если избивают незаслуженно, без малейшей вашей вины, с вами что-то происходит. Это как будто вдруг умерли ваши родители, как будто вы в первый раз переспали с женщиной. Что-то — раз, и произошло; и вы уже не тот, что до этого.
Я снял пиджак и немного посбивал с него пыль — насколько мне это удалось одной рукой, ведь второй я держал его. Затем я перевесил пиджак через перила и принялся оббивать брюки.
Вновь надев пиджак, я спустился по лестнице. О перила я не опирался, хоть и был готов во всякое мгновение ухватиться за них. Пару раз мне едва не сделалось дурно, но упрямство пересиливало: решил спускаться не держась за перила — и спустился.
Когда я вышел на улицу, прохладный воздух оказался очень приятен. Мне захотелось сесть на ступеньки и с минуту посидеть, но я не сел. Крона деревьев на моей головой была далёкой, зелёной, прохладной; я направился назад к центральной улице, любуясь видневшимися сквозь листву звёздами чёрного неба.
Есть ли среди них Марс? — гадал я, чувствуя себя словно бы пьяным. Не слабо и отдалённо пьяным вследствие выпитого у Эмори вина. Я был совершенно пьян чем-то иным. Я ощущал себя ростом в милю и в то же время всего лишь в дюйм высотой.
Дойдя до угла, я взглянул на свои часы; они показывали семь минут одиннадцатого. Я не поверил, я приложил часы к уху, чтобы послушать, тикают ли. Часы тикали; тогда выходило, что и двух часов не прошло, как я покидал Тремонт, вышагивая по этой самой улице к городской окраине. Слышал ли я звериный рык в темноте, видел ли мужчину с перегрызенным горлом, лежавшего у края дороги? И то и другое казалось случившимися много недель назад. Произошедшее в конторе шерифа в сто раз их перевешивало — возможно потому, что всё там произошедшее случилось именно со мной. Забавно, насколько важнее бывают мелкие события, но произошедшие с вами, событий крупных — вроде убийства, — но случившихся с кем-то другим.
Пройдя полтора квартала на запад, я оказался у входа в Тремонт-Хаус. Прежде чем войти, я с минуту озирался по сторонам: меня очень удивило, что на улице ещё есть прохожие. Мне казалось — после всего произошедшего, — что сейчас далеко за полночь; я всё ещё не мог признать свидетельства собственных часов.
Войдя в гостиницу, я увидел за стойкой администратора незнакомого мне дежурного. Это был пожилой мужчина с кроткими, водянистыми глазами и жидкими седыми волосёнками, тщательно зачесанными с обоих боков на макушку, чтобы скрыть обозначившуюся лысину.
Назвав ему номер своей комнаты и получив ключ, я был немного удивлён тем, что для меня никто не оставлял сообщений — мне всё казалось, что я отсутствовал невесть сколько. Я спросил дежурного, не имеется ли тут одёжной щётки или метёлочки, чтобы мне почиститься в номере. Дежурный ответил:
— Щётка есть у портье. Я могу вам одолжить, но вы должны будете вернуть её мне сегодня же, чтобы завтра утром портье не хватился.
— Вот и чудесно, — ответил я. — Управлюсь с одеждой и сразу верну вам щётку.
Тогда он подал мне щётку, и я отправился к себе в номер. Там я снял костюм и старательно его вычистил, пока ванная наполнялась водой; вышло совсем неплохо: завтра его необходимо будет погладить, но пыли и грязи на нём уже не осталось.
Бок у меня продолжал ныть; в одном месте, пока я работал щёткой, не прекращалась острая боль. Я снял рубашку и ощупал то место; очаг боли располагался поверх одного из рёберных выступов с правой стороны. Нужно было убедиться, не сломано ли ребро, и к тому времени, как я вылез из ванны, я уж знал, что сломано.
Позвонив дежурному вниз, я спросил маленького человечка, имеется ли поблизости врач, и дежурный ответил мне:
— В этот час врачи уже не принимают, но доктор Корделл живёт всего лишь за квартал отсюда; он, скорее всего, уже дома.
— А вы не дадите мне его номер, или мне посмотреть в справочнике?
— Его номер у меня есть. Я скажу ему, мистер Хантер.
Минутой позже он перезвонил мне и сказал, что доктор Корделл будет у меня через десять-пятнадцать минут.
Я наполовину оделся, оставаясь обнажённым выше пояса, и принялся ждать. Спустя некоторое время раздался стук в дверь, и я впустил высокого светловолосого человека, объявившего, что он и есть доктор Корделл.
Он простучал меня и заявил, что ребро моё на деле не сломано, но трещина в нём имеется. Он велел мне встать и повернуться спиной, сам же обернул меня несколькими ярдами бандажной ленты. Напоследок он велел мне заглянуть в его кабинет через день-два, если я ещё буду в городе, и принял от меня пять долларов.
После его ухода я оделся полностью; часы показывали лишь одиннадцать, так что у меня был ещё час в запасе до прибытия Жюстины Хаберман.
Я сел и попытался обдумать ситуацию с трупом на дороге и рыком среди деревьев, но пытаться дать ответ на эти загадки было всё равно что возводить кирпичную стену на песке. Возможно, завтра у меня появится, за что зацепиться. Может быть, завтра хватятся кого-нибудь из живущих вдоль той дороги — ведь должен же был где-то пропасть человек! Исходя из того, что было надето на трупе, я не думал, что тот человек был бродягой либо странствующим рабочим. И если только он проживал в окрестностях Тремонта, его обязательно хватятся.
Итак, с чего было начать выяснение, не пропал ли кто? Впрочем, ничего стоящего в голову не лезло. Всё затмевала рожа шерифа Джека Кингмэна. Я чувствовал, что единственной проблемой было произошедшее между им и мной, и для меня это было важнее всех убийств, когда-либо совершённых здесь с тех пор как индейцы первый раз сняли скальп с белого поселенца. И дело между мной и шерифом Кингмэном следовало утрясти до моего убытия из Тремонта, даже если придётся ради этого — то есть, ради того, чтобы задержаться в Тремонте, — распроститься с работой у Старлока; ведь покинь я город, не утряся этого дела, в Чикаго вернётся только одна часть меня. Другая моя часть так и останется лежать на полу в коридоре перед дверью шерифа. И мне это не нравилось.
