Осторожно раздвигая осоку, крадется Валерка к ослепительно блестевшему сквозь камыши озеру. Чем ближе к нему, тем глубже уходят кочки под воду. Трясина все слабее пружинит под ногами. У Валерки такое ощущение, что она вот-вот прорвется и проглотит его, как крокодил. Он останавливается: не вернуться ли назад?
— Лерка! — зовет Генька. — Поворачивай назад, слышишь?
— Что это?! — шепчет Валерка и, забыв все на свете, прислушивается.
И снова с озера явственно слышится всплеск. Еще три осторожных шага — и Валерка видит в просвете высоких камышей большую серо-коричневую утку. Вот она встряхивает головкой с черными точечками глаз и ныряет, только белоперый хвост мелькнул под водой и пропал. Из-за черной камышовой метелки важно выплывает еще одна утка, поменьше.
Валерка, стараясь не дышать, медленно поднимает ружье к плечу. Что-то холодное подбирается к голым коленям. Кочка под ногами пищит и шевелится, все глубже и глубже опускаясь под воду.
— Лерка! Да где ты? — доносится до него тревожный голос брата.
«Только бы не вспугнуть!» — думает Валерка и ловит утку на мушку. А вода все выше! Вот сейчас он плавно нажмет спусковой крючок, как учил Генька, и…
Трах!!!
Утки оглушительно захлопали крыльями и взмыли в воздух. Нет! Одна осталась на месте. Валерка видел, как ее перепончатые лапы еще судорожно сучили, а голова на длинной белой шее безвольно качалась на взбудораженной воде. Он рванулся вперед и ткнулся носом в кочку. Трясина крепко держала ноги. Валерку резанул страх, он на миг оцепенел, в глазах все закрутилось, замелькало.
— Мама, — тихонько прошептал Валерка и, напрягая все свои силенки, стал выдергивать ноги, но с ужасом почувствовал, что погрузился еще глубже. Тогда Валерка выпустил ружье из рук и попытался дотянуться до соседней кочки, с которой свисали длинные стебли осоки. Это ему удалось, но острая как бритва трава больно врезалась в ладони. Совсем рядом что-то громко чмокнуло. Валерка скосил глаза: там, где только что лежало ружье, крутилась маленькая воронка. Черные вонючие пузырьки выскакивали один за другим и лопались у самого лица.
Чвак… чвак… чвак… — ощущает Валерка чьи-то непривычно гулкие шаги. Именно ощущает: в такт этим страшным шагам вместе с трясиной он дрожит и погружается в вонючую жижу. Вдруг свет над его головой померк и перед самым носом, залепив ряской глаза, звонко шлепнулась доска, та самая, которую он тащил всю дорогу.
— Держись… охотник! — незнакомым, охрипшим голосом гаркнул старший брат.
…Генька сидит на кочке и смывает с лица грязь. Густые светлые волосы мотаются перед его злыми глазами. Губы крепко сжаты. Всегда добродушное лицо брата неузнаваемо: крупный нос раздувается, на щеках играют желваки, на лбу вздулась жила. Он искоса смотрит на младшего брата. Валерка сидит на кочке, как мокрая курица на насесте. Отмытые от грязи, такие же светлые, как у старшего брата, волосы слиплись и смешно топорщатся на круглой голове. Посиневшие губы дрожат то ли от холода, то ли от пережитого страха. Валерка тоненько шмыгает носом, но не плачет. На его лбу наливается кровью комар. Генька видит, как на глазах толстеет, раздувается комар, и вдруг щелкает Валерку по лбу.
Валерка ошалело смотрит на брата, его потрескавшиеся губы складываются в виноватую улыбку.
— Жалко утку, — говорит он и поспешно добавляет: — И ружье тоже…
Генька все еще хмурится, но зло уже прошло.
— Ладно… — ворчит он. — Ружьишко-то старенькое было… На, надень! — Снимает с плеча куртку и бросает брату.
БЕЛКА
Валерка, обдирая колени, с трудом продвигается по коньку крыши. Одной рукой он цепляется за хрупкую мшелую дранку, а другой сжимает продуктовую сетку и старый бабушкин зонтик. «Упадеш-шь, — шепчет над головой клен, — сорвеш-шь-ся!» За пазухой, мяукая и царапая живот, ворочается большая белая кошка. Как только ее злая голова с прижатыми ушами показывается в воротнике или выглядывает из рукава, Валерка, рискуя съехать вниз по крутому склону крыши, запихивает кошку обратно.
Вот и конец крыши. В просвете кленовых ветвей сверкнуло в глаза, будто кто-то зеркальный луч навел. Там Куликово болото. Над ним, как всегда, кружит ястреб, что-то высматривая. С лужайки слышится говор ребят. Задрав головы, они смотрят на Валерку. Вытащив за шиворот из-за пазухи Белку, он старается затолкать ее в сетку. Белка упрямится, мяукает на весь двор, рвется из рук.
— Ой! Что делает, — шипит Валерка — Не царапайся! А то как дам…
Ребята на лужайке притихли. Сейчас этот приезжий городской мальчишка покажет им парашютные соревнования. Скорей бы уж! А то выйдет бабка да прогонит всех.
Валерка наконец прицепил сетку к ручке раскрытого зонтика и… столкнул Белку с крыши Зонтик, раскачиваясь, пошел к земле. Над самой лужайкой кошка все-таки ухитрилась выскочить из сетки и, перевернувшись два раза в воздухе, благополучно приземлилась на все четыре лапы. Очумело завертела головой и белой молнией перемахнула через забор. А зонтик косо ударился о камень. Об один-единственный камень, который лежал у крыльца. Громко треснуло, и загнутая, как у трости, ручка отлетела в сторону.
Валерка погрозил кулаком забившейся в лопухи Белке и сердито крикнул ребятам:
— Чего стоите? Кончились парашютные соревнования… Не могли зонтик поймать.
Зонтик был испорчен. Как Валерка ни сращивал сломанные концы, ничего не получалось.
— Вот… сломался, — положил он перед бабушкой зонтик.
— Батюшки! — ахнула та. — Где тебя угораздило, озорник?
— Ну, на крыше.
— Зачем ты лазил на крышу? — всполошилась бабушка. — Что мне с тобой делать? Ой, гляди, Валерка, отправлю домой, в город.
— Ну и отправляй, — пробубнил Валерка, хмуря свои белые, выгоревшие брови, чуть заметные на его круглой расстроенной физиономии. — А зонтик и так был с дыркой…
Бабушке не понравилось поведение внука. Она не расслышала, что он пробурчал под нос, так как была туга на ухо, но по большим серым Валеркиным глазам видела, что он упрямится. А тут еще Валерка взял да и пнул ногой прошмыгнувшую мимо Белку. Бабушка прищемила желтыми сморщенными пальцами мальчишкино ухо.
— Зонтик сломал? Сломал! Кошку ни за что ни про что пихнул. Да еще бабке перечит! Посиди-ка, озорник, в чулане.
Щелкнула задвижка, и бабушка ушла. В чулане было темно и пахло старыми вещами. В отдушину, прорубленную в бревенчатой стене, пробрался солнечный луч. В ярком столбике заплясала пыль. В углу засияла паутина, будто крутящаяся патефонная пластинка. Большому мохнатому пауку это не понравилось. Сердито задергавшись в паутине, он уполз по тонкому канату за полку. Валерка прислонился к большому хлебному ларю, от которого пахло мукой и сухими дрожжами, но тут же отшатнулся: в ларе, где-то внизу, что-то заскреблось. «Мыши», — сообразил Валерка и вдруг всхлипнул. Из глаза на щеку медленно скатилась горючая слеза.
Он слизнул ее и подумал: «Сиди тут как дурак из-за какого-то паршивого зонтика. Хоть бы новый был, а то с дыркой… Возьму и убегу совсем из дому! К Геньке, в Сибирь. Пускай поищут».
Не от хорошей жизни полез Валерка на эту крышу. Разве стал бы он связываться с кошкой и зонтиком, если бы тут был Генька? Они бы на охоту пошли или на рыбалку. Скучно без Геньки. Уехал Генька в свою Сибирь. На завод, который сам строил. И бабушка какая-то странная. В гости в город приедет: «Валерушка, Валерушка, съешь ватрушечку…» А тут раз — и в чулан с мышами. Да еще и закрыла! Попробуй убеги.
В ларе снова завозились, раздался тонкий писк. Валерка еще дальше отодвинулся. Захотелось встать на что-нибудь повыше.
Луч погас, и в чулане стало совсем темно. Что-то мохнатое закрыло отдушину. В пыльном сумраке засветились чьи-то круглые зеленые глаза. Белка! Ее усы топорщились, вздрагивали.
— Кыс-кыс! — позвал Валерка. — Иди сюда, Белка.
Мохнатая голова исчезла, а в луче снова заплясала пыль.
В сенях зашлепали бабушкины туфли. Отворилась дверь.
— Будешь, мазурик, шалопутничать? — спросила бабушка. — Ишь надулся-то, как индюк. Ну полно, полно. Собирайся в лес по грибы.
Валерка, уткнувшись носом в стену, просиял:
— А куда пойдем, бабушка? За Черную речку?
— Можно и за речку, — сказала бабушка. — Вчерась весь день дождь трусил. Грибной. Белые должны проклюнуться.
Солнце плыло над колючими вершинами елей. Далеко над лесом снежным сугробом маячило облако. Парило. Бабушка, маленькая, сухая, подоткнув за веревочный пояс подол, ходко шла по пыльной дороге. Плетеный кузов закрыл ее спину, и только чуть выглядывал серый выгоревший платок.
В кузове катались крутые яйца и подпрыгивал круглый, испеченный на поду домашний хлебец.
Валерка приотстал. Он подбирал с дороги сухие еловые шишки и швырял в кошку, которая зачем-то увязалась за ними. Услышав шипящий свист шишки, Белка прижималась к земле и, сузив глаза, следила за ее полетом. Шишка зарывалась в пыль, а Белка, фыркнув, отпрыгивала в сторону, но назад поворачивать не собиралась.
