любил! И вертолет тоже. Обидеть машину может всякий, недавно вот часовой на стоянке проколол штыком лопасть — говорит, нечаянно. А пожалеть, приласкать машину способен лишь борттехник.
Первое время Бородина страшно бесила привычка командира пинать перед стартом левое колесо шасси. Есть у летчиков свои дурацкие приметы. Но позднее Бородин подметил, что Першилин стучит по «дутику» чуть-чуть, любовно, как если бы почесал за ухом собаку или потрепал по холке лошадь. У техники, верил Бородин, живая душа, машина чувствует отношение к себе человека.
Капитан Першилин понимал душу аппарата, а это дано не всякому, кто держит ручку. Вертолет слушался Константина беспрекословно, и Бородин заключил: его капитан — лучший летчик в полку. Не зря же его приметил командующий и хотел пересадить на «салон».
С виду «салон» — обычный вертолет, но грузовая кабина преображена чудесным образом. Кресла, диван, полированные столики. На этой летающей гостиной Першилину пришлось бы позабыть о своих любимых кренах, горках, боевых разворотах.
Константин «салоном» пренебрег. Бородин надеялся, что командир откажется и за Галкой ухаживать. Зачем морочить голову женщине? Сам же говорит, что «чернобылец» и — полное сексуальное благодушие. Не понять — правду говорит или шутит, а только Галка неспокойна при нем. Что-то было между командиром и Галкой недоговоренное или недопонятое Филиппом.
Борттехник лейтенант Бородин аккуратно сматывал шнур, а мысли — виток за витком — подводили к выводу, что нельзя тянуть с решающим объяснением. Сразу же после работы на полигоне Филипп решил по-мужски поговорить с командиром.
Убрав шнур и стойки в грузовую кабину, Филипп вытер ладони чистой ветошкой, подтянул молнию «технички». Бортовой техник должен выглядеть не хуже своего родимого «борта». А вертолет смотрелся прекрасно в ярких лучах утреннего солнца. Мощный, лобастый, он чем-то неуловимо походил на вожака волчьей стаи, перед которым по неожиданной прихоти егерей распахнулся оклад. Красные флажки не ограничивают свободы. Вперед и выше! С красной строки, с красной стропы…
Когда человек принял решение, ему легче дышится. Одно влечет за собой другое. Завидев шагающего по рулежной дорожке командира (и рядом был, конечно, змей подколодный Мельников), Филипп подумал: завтра утром он сделает Галке официальное предложение. Зачем откладывать, в самом деле? Жизнь военного человека полна неожиданностей.
Лейтенант Бородин еще не знал, что выпустил джина из бутылки, смотав красную стропу с флажками.
Аэродром готовился к полетам. Прощупывали небо антенны, по экранам локаторов бежали развертки, выхватывая белые пятнышки «местников», и помощник руководителя полетов уже дослал в ствол ракетницы толстый патрон с зеленым дымом.
13. Эхо давних выстрелов
Есть много способов успокоить нервы — Сильвестр Фельд предпочитал пистолет. Конечно, его «Диана» не боевое оружие, всего лишь духовая пукалка, но тоже требует верного глаза, твердой руки, а перво-наперво — хладнокровия. Стрелки знают, что даже удар пульса способен увести пулю от цели. В груди Сильвестра уже давно клокотал вулкан, и, чтобы раздражение не прорывалось в каждом слове, он начинал день тремя сериями по десять выстрелов. Укрепив мишени на стенке сарая, он с каждым новым щелчком пули все вернее брал себя в руки.
Сегодня результаты были ни к черту. Сильвестру не удалось выйти из девяноста. Накануне в «Зеленом какаду» сопляки основательно испортили настроение. Всаживая пульки в черное яблоко мишени, Сильвестр снова видел их наглые прыщеватые физиономии, и ствол «Дианы» подрагивал вместе с возмущенным сердцем старого полицейского.
Впрочем, с недоумков много ли спросишь? Мозг что лесной орешек. Неразбериху в незрелые души вносят такие, как Петер Дембински, — безответственными, а то и прямо подстрекательскими статейками. Сильвестр помнил, что в пятидесятые, когда страну в одну неделю охватило братоубийственное безумие, щелкоперы только подливали масла в огонь. Сейчас они окрестили те дни днями Гнева и Скорби. Вот только о ком скорбят? На кого гневаются господа большие умники?
— Вести, где ты, Вести? — услышал Сильвестр голос жены. — Опять дурью маешься? Сходил бы лучше на рынок. Гертруда, поди, уже все овощи распродала. Десятый час, да и пульки твои денежек стоят!
Сильвестр затаил дыхание и тронул пальцем легкий спуск. Мимо! Последняя пулька ушла «за молоко», а ему собираться за зеленью. Как старому покупателю Гертруда пока еще давала Фельду десятипроцентную скидку.
Через минуту с корзиной в руках он ехал на велосипеде в сторону Ратушной площади, где по утрам разрешалось торговать крестьянам из окрестных хуторов.
Собиравшийся с вечера дождь не пролился над городом. Однако ни свет ни заря проехала поливальная машина, и воздух был чудесно свеж, а голубое небо безоблачно, как ранним утром почти полвека назад, когда Сильвестр в коротких штанишках бойскаута шагал из города, таща швейную машинку «Зингер» на закорках. Война отгремела. Месяц назад русские заняли Берлин. Отца Вести уж не ждал домой, его главной мечтай было поставить на ноги заболевшую мать. Отпоить молоком, вкус которого он сам давно забыл. Накормить настоящим пшеничным хлебом, а если повезет — салом. Для того и волок фанерный сундучок с машинкой — обменять в селе. Русских Вести не боялся. В глубине души даже надеялся встретить этих непонятных победителей, которые не жгут и не насилуют, как предрекал однорукий комендант в черном мундире СС, удирая из города. Русские угощали колючей махоркой, а Вести уже знал волшебную силу табака, способного заглушить голод. Выйдя из дому с первым лучом рассвета, он не отказался бы от хорошей самокрутки, но никого не было на мощенной булыжником шоссейной дороге, обсаженной липами.
Мотоцикл валялся в неглубоком кювете сразу перед поворотом. Это был немецкий БМВ армейского образца. Вести как привороженный уставился на русскую фуражку с квадратным козырьком и голубым околышем, придавленную погнутым рулем машины. Хозяин мотоцикла и фуражки лежал поодаль, гимнастерка на его спине была покрыта засохшей кровью.
Вести не первый раз видел смерть, и он не испугался тем утром, определившим многое в его дальнейшей жизни. Русский был убит выстрелами в спину. Непонятным для себя образом Вести сразу представил, как все здесь произошло этой ночью. Офицер ехал в город со стороны аэродрома, перед поворотом сбросил скорость, и тут его настигла пуля из кустов.
Перейдя дорогу, Вести и в самом деле обнаружил три гильзы от автоматического пистолета, обломанные веточки и следы. Будь это отпечатки солдатских сапог или егерских ботинок, Вести не удивился бы. Перед ним на влажной земле были четкие следы подростковых сандалий. Таких же, в какие был обут он сам.
Вести примостил рядом сундучок с машинкой, сел, и перед его глазами чередой прошли знакомые парни. После боев за городок оружием обзавелись многие, не все сдали свои арсеналы
