Читаем без скачивания Багряные зори - Иван Логвиненко

Анна Семеновна умолкла.

Растерявшийся следователь с минуту не находил, что ответить.

— Я к вам с хлебом-солью, а вы меня — камнем, — обиделся Божко.

— Камень лучше, чем ваш хлеб!

— Не забывайте, родненькая: на чьем возе едете, те и песни поете.

— Во-первых, пан следователь, я вам не родненькая. Оккупанты и предатели вам родненькие. Во-вторых, на ваш воз я никогда не садилась и ехать на нем не собираюсь!

— Последний вопрос к вам: зачем детей втягиваете в свое безнадежное дело?

— У вас есть достаточные основания утверждать такое?

— Кто проводит тайное следствие, должен знать всё!

— Детей мы оберегаем, но никому не запрещено, даже детям, вносить вклад в борьбу с врагом.

— Зачем впутали школьника Владимира Бучацкого?

— Кого-кого? — переспросила Анна Семеновна, а про себя подумала: «Что же стало все-таки известно следователю?»

— Пионера Бучацкого! — с иронией произнес Божко.

— Вы ошибаетесь, пан следователь!

— Нет! Я никогда не ошибался! Зачем он приходил к вам накануне ареста? Сейчас же отвечайте!

— За книгой.

— За какой?

— Просил что-нибудь почитать.

— Что вы ему дали?

— Я сказала, что у меня сейчас никаких книжек нет.

— Он и раньше приходил к вам за книгами?

— Да. Перед войной.

— Почему он крутился возле погибшего парашютиста?

— Этого я не знаю.

— Всех детей, которые были под вашим влиянием, мы возьмем на самый строжайший учет. Бучацкого тоже. Мы воспитаем новое поколение — поколение, свободное от вашей коммунистической морали. С новым поколением под руководством фюрера мы завоюем себе свободу. Кто не пойдет с нами, будет уничтожен… Наступило тяжелое молчание.

— Ну что ж, вы сами решили свою судьбу, — сказал Божко и с шумом поднялся со стула.

— Никто не заставит меня отречься от своих взглядов. Совесть моя перед народом чиста. На ней нет ни одного пятнышка.

Следователь прошелся по кабинету, потом сказал:

— Итак, я вас отсылаю в распоряжение гестапо.

— Я уже слышала. И лишний раз убедилась, что нашу Украину вы бросаете в немецкий застенок. Казнью меня не испугаете. Дважды не умирают. Подумайте, пан следователь, о себе. Запомните: за предательство сурово карают.

В тот же день, ознакомившись с докладной запиской Сокальского «О результатах проведения операции «Шверт», белоцерковский гебитскомиссар доктор Штельцер красными чернилами на донесении написал: «Срочно. Арестованных перевести в Белую Церковь и передать в распоряжение шефа СД. Пана Сокальского представить к награде медалью. Пану Божко выдать безвозмездно десять пачек сигарет и две бутылки водки. Переводчику Лауренцу предоставить две недели внеочередного отпуска на родину».

…Не задержался — поехал в отпуск Лауренц. Пять полицаев грузили ящики с консервированными цыплятами, мед, сало, колбасу, яйца, мешки с мукой и крупой.

Получив «награду», следователь Божко почувствовал себя обворованным. Всю водку вылакал сам и, пьяный, едва держась на ногах, притащился в полицию. Там он швырнул Сокальскому сигареты и, дыхнув ему в лицо перегаром, грубо сказал:

— На, подавись!

Начальник полиции только снисходительно улыбнулся:

— Поосторожнее. Сообщение читал? Имей в виду!

Потому и почувствовал Божко великую несправедливость, что слишком внимательно прочитал набранный очередной номер оккупационной окружной газеты «Колокол свободы». А в ней было напечатано:

«На чисто убранной парадной площади у Белой Церкви произошло торжественное вручение заслуженных наград особо отличившимся полицаям Белоцерковского округа. За добросовестное выполнение своих обязанностей и смелость, проявленную при уничтожении банд, трое из них, самые храбрые и бесстрашные, награждены. Начальник СС и гебитсполицайфюрер крепко пожали каждому руку и лично прикололи награжденным почетные награды».

Ничего, что там не упоминалась фамилия Сокальского. Зато на кителе его полицейской униформы тускло поблескивала медаль. Ему завидовал Божко, и еще как: «А кто идею подал? Божко! А кому медаль? Сокальскому!»

— Ну разве это справедливо? Из бандита, просидевшего десять лет в советской тюрьме, я сделал вам в два счета подпольщика-парашютиста, провел пять допросов и придумал целый том протоколов. Я, — хвастаясь, бил себя в грудь Божко, — самолично застрелил его «при попытке к бегству». Мертвого застрелил! Я сделал так, что весь район узнал о «героической смерти» подпольщика, и только потом известил население, что парашютист выдал всех активистов. Немцы обмануты. Они, как овцы, обмануты! Вам медаль, а мне — сигареты?!

Сокальский подошел к Божко и, положив ему руку на плечо, спокойно сказал:

— Главное, Иван Ефимович, не это. Списки советского актива, которые лежали без движения, теперь скреплены подписью Шагулы… Моего агента. Подписи дали нам возможность провести блестящую операцию. И вы, Иван Ефимович, — пробовал его успокоить Сокальский, — напрасно гневаетесь. В районе еще немало советских активистов. Заслужите медаль и вы. Я вам обещаю. Слово чести!

— Сладкие речи! От них у меня во рту сладко не будет!

— Будет, будет и вам сладко, Иван Ефимович, — приторно улыбается Сокальский.

МАЛЕНЬКИЙ ПАСТУХ

Долго злились холодные ветры, и грустно выла снежная пурга. А потом трещали морозы и всюду лежали тихие неподвижные сугробы, точно белое покрывало на черном гробу.

Наконец зима не выдержала. Сначала посинел ее белый ковер. Кое-где проглядывала голая земля, изредка покрытая темно-желтой прошлогодней травой. А потом почернели поля и, изгибая мощную грудь, последними начали сбрасывать с себя посеченный ветрами снег. Ночи стали такие темные, что трудно было что-либо разглядеть в двух шагах: не ночь, а океан непроглядного черного мрака.

Наступала весна.

В полях на краях межи вылезла полынь, загорелись на опушке леса анютины глазки, поднималась рута-мята, в садах зазеленела пряно, пахнущая крапива. Кустились вербы над рекой, опочковывались, белым цветом расцветали вишни.

Щедрая раздольная земля досыта насытилась талыми водами и с нетерпением ждала своего пахаря.

А он почему-то не торопился…

Густо заволакивались по утрам долины туманом, который тяжелыми каплями медленно оседал на прошлогоднюю ботву, на траву. А потом солнце серебрило липкие почки деревьев, ласкало первые, весенние цветы.

Широко разлилась река. Ожили луга, запахли свежестью молодые всходы, застрекотали веселые кузнечики. А по вечерам, когда нехотя всходила луна, под оглушительное кваканье лягушек на кудрявых вербах заливались соловьи…

Володя вышел из хаты, подошел к яблоне, прикоснулся рукой к ветке, и на ладонь его упало несколько холодных, розовато-нежных лепестков. С минуту он задумчиво глядел на них, потом осторожно, точно боясь расплескать воду, понес их в хату.

Первый раз в жизни он не радовался приходу весны. В его груди, наполненной ненавистью к врагам, не было места для счастья.

Ни дома, ни в школе Володю не учили ненависти. Его учили вежливости, человечности, учили добру, а не злу. Ненавидеть он научился позже, во время оккупации. Целую книгу убийств «расписали» фашисты, большую кровавую книгу. Расстрел «инспектора» и семьи капельмейстера, издевательства над дедом Михаилом, допрос у Божко… Но тяжелее всего — арест Анны Семеновны и ее товарищей.

И фашисты продолжали писать всё новые и новые страницы нечеловеческих злодеяний.

Ранним морозным утром Володя пошел на железнодорожную станцию. Иногда там можно было отыскать сосновое бревно, насобирать в мешочек угля — протопить немного в хате, чтоб хоть вода не замерзала в ведре.

На станции в клубах пара остановился эшелон. Паровоз набирал в тендер воду. Спрыгнули немцы с тормозных площадок, бегают по перрону, греются. А в вагонах, запломбированных, замкнутых на тяжелые замки, — пленные.

В одном вагоне двери открыты настежь. Немцы по очереди «проветривают» вагоны, чтоб «красная сволочь» не задохнулась. Надо довезти во что бы то ни стало их живыми.

Один пленный вышел на перрон. Его правая рука грязной обмоткой забинтована, шинель короткая, видно, с чужого плеча, поверх накинута. Русые волосы треплет ветер, под шинелью тельняшка морская.

За углом водонапорной башни стоит уже немолодая женщина. Увидела пленного, бросилась к вагону.

— Дети мои! — всплеснула она руками.

Сунула матросу под шинель буханку хлеба. Тот взял с уважением хлеб, передал в вагон товарищам. Хотел еще взять бутылку молока, но тут подбежал немец с автоматом.

— Цурюк, вег! — закричал фашист и с размаху кованым сапогом ударил женщину в грудь.

Вскрикнула старуха и навзничь повалилась. Жалобно зазвенела бутылка о камень.