дома бесплатно. Завозил по пути в больницу, где ей вкололи чего-то укрепляющего-успокаивающего. Соседей нашёл, передал им бабушку под опеку. Позвонил Алексею. И сейчас был готов на всякую помощь.
Иное дело, что помочь он мог немногим. Укропы ему, естественно, не представлялись. На вид, по его, шофёра, мнению, были это не срочники. «Не зачуханные», — как определил таксист. Какой-то из нацбатов, скорее всего. Но какой, этого дядька не понял. «Тризуб, палки какие-то перекрещенные, да узор внизу, на свастику похожий», — вот и всё, что он мог описать.
Как везли тело, от которого ощутимо уже попахивало сладко-приторным, как покупали гроб, как собирали бабушкины вещи, как ехали потом на «ноль», это Алексей помнил лишь как внешнюю картинку. Как будто кино смотрел. И даже не с собственным участием. Ибо ходил, разговаривал, расспрашивал, распоряжался — не он. Некий человек в его образе. А он как бы висел рядом и наблюдал за всем происходящим.
Потом была граница. И неприятные формальности на границе. Потом — дорога до Брянска и неприятные формальности в Брянске. Потом — похороны. И скорая для бабушки. И неприятные формальности с нею в больнице.
И страшное, безбрежное горе матери.
В общем, много было всего неприятного помимо самого главного… Помимо самого главного горя.
У него больше не было отца…
Но когда схлынула суета похорон, поминок и девяти дней — которые наступили вскоре после запоздавшего погребения, — Алексей задумался о том, что должно быть дальше. Именно так: должно быть.
А должно — понятно, что. За отца нужно отомстить. Ибо так не делается. Не имеет права какая-то нацистская мразь, выскакавшая на майдане последние мозги, вот так просто расправляться с советским офицером.
Погибни отец в бою — всё было бы понятно. И ни о какой мести речи бы не было. Погиб — ну, не повезло. Но погиб в поединке равных, погиб за что-то, ради чего вышел на бой.
А здесь… Какая-то банда нацистских отморозков просто походя прихлопнула боевого офицера только за то, что он не захотел думать, как они!
Это не может, не должно оставаться безнаказанным!
* * *
Отомстить за отца — эта мысль молотком била по мозгу, когда Алексей выслушивал рассказ таксиста о последних минутах отца. Как бабушка бросилась к упавшему телу сына, как враз чего-то испугавшиеся украинские воины оттаскивали её, как орали на водилу, чтобы быстрее увозил старуху, пока её и его не завалили здесь же. Как буквально заталкивали их в его машину. И кто-то кричал, чтобы он, водила, делал быстрее ноги вместе с бабкой и чтобы забыл о происшедшем!
Алексей слушал всё это, слушал, как таксист полуоправдывается-полуобъясняет, отчего побыстрее смылся с места убийства, пока укропы не передумали. Не хотел, дескать, чтобы и старушку там же порешили. Да и его как явно лишнего свидетеля. Повезло ещё, что среди укров нормальные мужики были, что не все на голову отмороженные там оказались. Хорошо даже, что тело никуда не увезли и не утопили где-нибудь, а прикопали здесь же. Так что нашли, вот видишь, почти сразу захоронение-то…
Всё это Алексей слушал, но в голове метрономом стучало едва ли не одно лишь короткое слово: «Мстить… мстить… мстить!»
Но главное даже не это. Не просто месть. И не просто за отца. Нет, это должна быть ещё и кара.
Когда проехали с бойцами, его встретившими, по Луганску, когда остановились перед суетой на перекрёстке, когда своими глазами увидел гражданских двухсотых, разорванных, с оторванными руками-ногами. И по рассказам бойцов, это было каждый день: каждый день укропы лупили по городу, не выбирая цели, даже не задумываясь о ней. За хлебом вышел, на остановке автобус ждёшь, на рынке покупаешь что-то — и тут прилетает! И нет страшнее той жути, когда посреди мирно функционирующего города, возле открытого магазина, просто так люди с выпущенными кишками на улице лежат. С оторванными ногами.
Или вот девушка запомнилась. Совсем как живая, будто просто споткнулась. Только маленькая ранка в виске. И всё! И парамедики — опытные уже! — кричат своему парню, чтоб мобильный телефон ей поглубже в карман засунул, чтобы тот не выпал и можно было из морга позвонить родным, определить личность убитой…
Тогда Алексей и решил вернуться сюда после похорон отца. Не столько чтобы мстить, сколько карать всех этих нелюдей. Которые из-за своей поганой, ненавистнической идеологии обстреливают мирные города из пушек. Именно карать! Чтобы защитить всех этих людей, виноватых только в том, что хотели говорить по-русски и не хотели скакать с присказками про москалей.
Святая кара положена за всё то зло и горе, которое принесла эта нацистская сволочь людям в его стране! В его, Алексея Кравченко, стране! И эта страна не Украина. Хотя она — его родина. И не Российская Федерация. Хотя она — тоже его родина. Это глупое деление на нелепые куски его одной большой родины — это наносное. Преходящее. Временные мелочи в историческом масштабе.
А есть настоящая родина. Большая, настоящая страна без нелепых внутренних границ. Страна всех людей, неважно, какой национальности. Страна большого общего народа. Великая страна великого общего народа. Где все равны. И закон един для всех.
И уже иначе встаёт вопрос о том, кто сепаратист! Не тот ли на самом деле, кто выделился из этой базовой, основной, природной страны, создав больную, неспособную ни на что, кроме нацизма, убогую территорию? Не тот ли, кто отнял её у всего народа, чтобы устроить на ней дебильные попрыгушки и отдать её заокеанскому врагу? Это ведь они сепаратисты? Да больше: оккупанты! Захватили часть территории твой родины и теперь карательствуют на ней. И надо выходить на бой, чтобы защитить и спасти её, жестоко отрываемую от общей родной страны землю…
* * *
После этого и произошёл основной разговор с шефом. Кравченко вошёл в кабинет Ященко и после рукопожатия молча положил на стол начальнику заявление об увольнении. В обосновании значилось: «В связи со сложившимися семейными обстоятельствами».
Шеф спросил:
— А если не пущу?
Алексей пожал плечами:
— Я просто прошу. Но решение окончательное.
— Ты же там никого не знаешь, — возразил Ященко.
Алексей снова дёрнул плечом — теперь одним:
— Другие как-то входят. Да и бойцы знакомые. С которыми отца вытаскивал…
Помолчали.
Затем Тихон тяжело, грузно поднялся с кресла. Прошёл до шкафчика с баром, достал бутылку коньяка. Разлил. Молча пододвинул рюмку Алексею. Сказал:
— За невинно убиенного раба Божия Александра. — Опрокинул коньяк в рот. Кравченко сделал то же. Но продолжал неотрывно смотреть на шефа.
