потрогать шрам, я протянула руку, а мы сидели у профессора Литроу и обсуждали будущую совместную работу, я протянула руку, а он не понял жеста, протянул мне свою, и наши пальцы сцепились, это было неожиданно и… я не знаю… мне показалось, что разомкнуть пальцы мы не сможем никогда, а профессор посмотрел на нас, усмехнулся, как он это умеет, обычно он так усмехается, когда у него или у его сотрудников возникает интересная и перспективная идея, усмехнулся и отвел взгляд. Я об этом говорю, потому что постоянно думаю: наши руки… мы могли не соединить их, и что? Ничего не произошло бы, и Любомир сейчас был бы жив?
Руки? При чем здесь руки?
– Что это было? Я вспоминаю и думаю о вероятностях, о свободе выбора, мы оба об этом думали, как оказалось. Я тогда должна была сказать: «не надо», но это была такая интересная проблема, мы оба понимали, что в квантовой физике сейчас нет проблемы интереснее, и нам посчастливилось на нее выйти…
Да. Розенфельд так и предполагал.
– Мы никогда не говорили о будущем. Странно, да? Он не предлагал мне выйти замуж, я бы и не согласилась, если бы он предложил, и это тоже странно, потому что я без него себя уже не представляла, но, когда мы обсуждали нашу последнюю совместную работу, он сказал, что мы должны сделать это, и я испугалась.
– Сделать это? Что?
Не нужно было задавать вопрос, она сама все рассказала бы, но слова сказались раньше, чем Розенфельд успел подумать об их неуместности.
– Что? – переспросила Магда, вернувшись в реальность из мира воспоминаний.
– Любомир предложил сделать это…
Магда так и не посмотрела ему в глаза. Но и взгляда не отводила. Она просто не замечала его присутствия. Она тут была одна, а он нужен был ей, чтобы говорить вслух, чтобы самой себе не казаться сумасшедшей.
Невозможно было заставить ее сказать то, что он хотел, чтобы она сказала.
– Я испугалась… Не было причины, но мне стало… не страшно, нет. Испуг и страх – две разные эмоции, хотя я и не могу объяснить разницу. Ощущения не всегда можно выразить словами. Я испугалась, но страха не было. Я…
Она замолчала, обеими руками поднесла чашку уже остывшего кофе ко рту, сделала несколько глотков, поморщилась, поставила чашку мимо блюдца, пролив пару капель на пластиковую скатерть, и задала вопрос, которого Розенфельд не ожидал:
– Вы никогда не задумывались, почему Ромео и Джульетта умерли такими молодыми? Почему молодыми умерли Тристан и Изольда? Почему дожил до старости Петрарка, влюбленный в Лауру? Почему сказки оканчиваются свадьбой? Ведь, казалось бы, это только начало долгой счастливой жизни, о которой можно рассказать много интересного!
– Почему… – пробормотал Розенфельд. – «Они жили долго и умерли в один день». Это тоже о любви.
– Долго, – с усилием произнесла Магда. – Долго… Им казалось, что долго, а на самом деле…
Розенфельд решил все-таки вернуть разговор в ту колею, которую он создал в своем воображении и был уверен в том, что все продумал верно.
– Вы оставили Любомира, когда поняли, что именно хочет он сделать для вас обоих?
Магда наконец подняла на него взгляд и долго смотрел в глаза, будто пытаясь понять смысл вопроса, хотя все, конечно, отлично понимала.
– Я не оставляла Любомира. – Голос звучал отстраненно, будто говорила не Магда, а кто-то другой, кого она сейчас видела перед собой и повторяла сказанные им слова. – Я его не оставляла. Нет.
Но они поссорились, и Смилович заболел.
После этого – не значит, вследствие…
– Он сказал мне: «Мы будем там вдвоем. Ты и я. Только ты и я. Это ужасно. Ты должна уйти». Я не понимала. «Ты должна уйти», – повторил он. Я сказала: «Нет». Тогда… он меня ударил. По щеке. И я поняла, что… Свобода воли, да. Я еще могла что-то решить, а он уже выбор сделал. И уже тогда знал.
Он знал, что произойдет, и она знала. А потом забыла, потому что выбор у нее действительно появился.
Смилович спас ей жизнь. Это был его выбор? Да – последний в жизни.
– И вы ушли, – сказал Розенфельд, надеясь быть услышанным.
Она услышала.
– Я ушла. В мир, где можно выбирать судьбу. Уехала в Сан-Франциско. А он остался в мире, где все предопределено, и выбора нет.
Розенфельд кивнул. Он не хотел, чтобы она вспоминала.
– Я изучил… насколько мог, конечно, за эти дни… истории людей, болевших прогерией. У всех незадолго до начала болезни был момент, когда они принимали важное для жизни решение. Это есть в их историях, но никто не пытался сопоставить, никто не обращал внимания, поскольку в каждом случае к болезни это вроде бы не имело отношения.
Он хотел заинтересовать ее, и, кажется, у него получилось.
– Да? – Глаза Магды широко раскрылись. – Это… интересно. Мы… я об этом не подумала. А Любомир…
Скорее всего, подумал. Наверно, потому и сказал ей «уходи».
– Решения? Какие?
– Один незадолго до болезни ушел от жены. Другой уволился с работы и стал бомжем. Третья отказалась от ребенка, рожденного вне брака. Четвертый уничтожил рукопись романа, который писал десять лет. Удалил все файлы без возможности восстановления. Пятая решила сделать операцию по увеличению груди. Не успела. Шестой… В общем, восемнадцать случаев. Обратите внимание, Магда: решения принимали они сами, исключительно по собственной воле – не то чтобы что-то важное произошло: уволили с работы, рукопись украли… Понимаете?
– Это отмечено в эпикризах? – с интересом и удивлением спросила Магда. – С чего бы?
– Врачи интересовались предысториями, – пояснил Розенфельд. – Одна из гипотез: прогерия – результат сильного стресса. Гипотезу сочли ненаучной, потому что не обнаружили связи между фактами, которые аккуратно заносили в истории болезней, и физическими причинами болезни.
Что-то произошло с Магдой. Что-то изменилось. Минуту назад это была одна женщина, сейчас – другая. Он знал из теории, которую не имел случая применить на практике: множество мелких движений лицевых мышц, которые замечаешь лишь тогда, когда умеешь правильно смотреть, – и лицо меняется, хотя даже на фотографии выглядит так же.
– Вы, – Магда ткнула в Розенфельда пальцем, – вы читали истории болезней. Там был хоть один случай, когда близкие люди заболевали одновременно?
– Нет, – помедлив, сказал он, вспоминая.
– Вот видите, – с горечью
