оборудовать передвижные клиники и набрать в них штат, – и выделили деньги на распределение продуктов и всего необходимого для облегчения участи страдальцев.
Прежде всего нам требовалось привлечь сомалийских сотрудников – местных с хорошей репутацией и надежными рекомендациями, а желательно еще и с опытом работы с западными агентствами. Вышло так, что первая же пара сомалийских работников оказалась верующими христианами, тогда как подавляющее большинство жителей страны – мусульмане. В то время в Сомали, среди семи миллионов человек, проживало, насколько знали, лишь немногим более сотни христиан. Для сомалийцев путь христианина означал непрестанные и жестокие гонения, а то и насильственную смерть.
Мы быстро поняли, что любой «наш» сомалиец попадал под подозрение. В здешней картине мира любая западная организация считалась «христианской», а любого ее сотрудника подозревали в том, что он – христианин. Однако я, вне зависимости от вероисповедания сомалийцев, нуждался в первоклассных специалистах, обладающих навыками, опытом и связями.
По совету международных и местных источников мы набирали штат из представителей всех крупных кланов, которых тут, по разным подсчетам, было то ли пять, то ли шесть. Так мы гарантировали вот что: когда бы мы ни оказались в Сомали, у нас везде были свои контакты, способные дать совет, посвятить в особенности местной культуры или поделиться опытом выживания на улицах, пока мы планировали детали работы – и пока решали, что же нам все-таки делать.
* * *
Хотя о нас знали как о профессиональной гуманитарной организации, мы, ясное дело, хотели быть благочестивыми и послушными христианами и следовать наивысшим нравственным стандартам.
Например, когда мы искали недвижимость в аренду, мы хотели быть уверенными, что имеем дело с действительным владельцем жилья. Помню, как просматривал один из таких объектов и мой сотрудник-сомалиец сразу, как мы вошли, шепотом предупредил: «Не нужен вам этот дом, доктор Ник. Тут точно лагерь мародеров. Только прошу, молчите. Это очень плохие люди. Просто будьте повежливей, походите по дому, притворитесь, что заинтересованы. Если уйдем очень быстро, можем их разозлить». К сделкам на рынке недвижимости теперь добавлялось новое измерение: тур по дому в сопровождении владельцев с автоматами.
* * *
Что до сохранности автомобилей, тут нашу этику вообще начинало штормить. Здесь не раз угоняли машины. Да что там, угонщики просто свирепствовали – угрожали оружием и угоняли. Системы, позволяющей отследить, чья машина на самом деле, в стране попросту не было. Какие там документы о праве собственности! Здесь все эти вопросы решались по старой поговорке: «Чем владеешь, то твое».
Да, в Могадишо было непросто строить бизнес по заветам Христа, но наш «птенчик» скоро оперился – это я про организацию, если что. Сперва мы доставили самолетами нескольких медсестер и достаточный объем препаратов, организовали передвижные клиники и стали оказывать жителям первичную медико-санитарную помощь, которой в иных деревнях годами не видели. Только вот нам самим уже нужна была помощь. У людей тут не было ничего. Им требовалось все. Наших сил была капля в море. А еще, и мы об этом знали, рядом были сотни тысяч страдальцев, умиравших от голода, и они не могли позволить себе роскошь ждать помощи, обещанной ООН. Исходя из необходимости, мы делали все что могли и так быстро, как могли.
По завершении переговоров о начальном прекращении огня ООН отправила несколько десятков миротворцев следить за ситуацией в Сомали. Но их не хватало даже для патрулирования «Зеленой линии» в Могадишо, не говоря уж о том, чтобы защищать или принуждать к порядку хоть кого-то в стране.
Лучик надежды в нашем темном царстве мелькнул через несколько недель, когда в ООН проголосовали за увеличение контингента в Сомали. Во-первых, ООН объявила о том, что в страну полетят самолеты с продовольствием, медикаментами и другими предметами первой необходимости. Затем одобрили отправку международных сил содействия безопасности из нескольких сотен военнослужащих – сопровождать поставки и защищать гражданский персонал ООН и любые гуманитарные организации, которым предстояло сотрудничать с ними для осуществления в стране международной миссии по оказанию помощи.
К тому времени как начал поступать основной объем помощи ООН, то есть к августу 1992 года, мы уже находились в Сомали несколько месяцев, сотрудничали с десятком (а то и больше) различных организаций и воплощали в жизнь наши проекты, нацеленные на облегчение участи пострадавших и на развитие территорий. «Штабы» наши находились в Могадишо и еще в нескольких городках, наши программы выполнялись, и функционеры ООН предоставили нам статус партнера.
До сих пор мы закупали средств помощи на десятки тысяч долларов. А теперь, внезапно, нас попросили оказывать жителям Сомали помощь, поступающую от международного сообщества, – помощь, на которую тратились миллионы долларов.
Соперничающие кланы согласились предоставить ООН безопасный доступ к аэропорту Могадишо и портам на Индийском океане. Но вскоре стало ясно как день, что это соглашение – фарс. Все средства помощи разворовали, она так и не дошла до тех, для кого предназначалась. Украли где-то процентов восемьдесят.
Я все гадал, как люди могут быть столь бессердечными. Когда я выразил это и сказал, как расстроен, один из наших местных сотрудников рассказал мне сомалийскую поговорку, которую слышал всю жизнь. К сожалению, та объясняла многое:
С Сомали против мира; с кланом против Сомали; с семьей против клана; с братом против семьи; сам против брата.
Это были страшные слова, и по ним было страшно жить, но они красноречиво свидетельствовали о том, каким было нутро, скрытое за ликом зла – и, возможно, давали ключ к картине мира, способной объяснить это безумие.
Божий дар: Рут
Из всех моих учителей одна повлияла на меня сильней всего. Мы повстречались, когда я пошел на второй курс колледжа, в самом начале учебного года, на ознакомительной лекции. Я пытался привлечь новых студентов в наш христианский студенческий союз, оглядывал аудиторию и выискивал хоть кого-то с искоркой в глазах, и тут вошла привлекательная первокурсница. Я поздравил Рут (ее имя было написано на именном жетоне) с поступлением в колледж и пригласил ее к нам.
Она бросила на меня мимолетный взгляд, одарила легкой улыбкой и очень формально ответила: «Мой отец – священник, и я уверена, что приму самое активное участие во всех христианских делах кампуса». С этими словами она повернулась и вышла.
Я был поражен – и, глядя ей вслед, сказал друзьям: «Настанет день, и я на ней женюсь».
Справедливости ради, об отношениях я знал немного. Мне говорили, что «крайности сходятся», и если это старое клише было правдой, то меня и Рут повенчали на небесах. С
