К тому времени как мы уехали, я была эмоционально изранена, как будто провела тридцать раундов, играя в боксерскую грушу со своим сердцем.
Именно чувство вины дало о себе знать, когда Хадсон предложил Хейсу отвезти ее домой.
— Сегодня было... — Я выдыхаю, как будто весь день задерживала дыхание. — Очень много всего.
— У тебя измученный голос.
— Эмоционально.
— Мне жаль. Как поживает наша девочка?
— Спасибо, — говорю бармену и беру свой напиток. Большую его часть я выпиваю одним глотком. — Не знаю. Она выглядит хорошо, но со мной почти не разговаривает. Не знаю, сколько в этом показухи, а сколько реальности. Я беспокоюсь за нее.
— Она ближе к тому, чтобы захотеть вернуться домой?
— Думаю, ей нравится иметь семью.
— У нее всегда была семья в Маниту-Спрингс, — говорит Тэг.
— Ты понимаешь, о чем я. — Кровная семья.
Я хочу этого для Хейван.
Когда я узнала, что беременна, мой отец баллотировался в сенаторы и отстаивал консервативные семейные ценности. Родители беспокоились, что моя беременность повредит папиной кампании. Будучи строгими сторонниками принципа «за жизнь», единственным очевидным вариантом было отправить меня подальше на девять месяцев, где я бы родила ребенка и отдала его на усыновление. Они бы рассказывали всему миру, что я занимаюсь миссионерской работой в какой-нибудь стране третьего мира, где нет электричества, и я смогу вернуться без ребенка и сохранить их предвыборную кампанию без единого пятнышка.
Я согласилась. Пока не почувствовала, как Хейван впервые толкнулась.
Я поняла, что никогда не смогу отпустить ее. Поэтому переехала из учреждения в Денвере, куда меня отправили родители, в Маниту-Спрингс.
Люди в Маниту-Спрингс стали для меня единственной семьей. И хотя я благодарна им за это, мне всегда хотелось большего для Хейван.
Я потеряла Хейса и свою семью в течение нескольких месяцев, и хотя это было больно, я превратила эту боль в огонь, который придал мне решимости построить жизнь для Хейван и для себя.
— Хватит о моей драме. Что происходит дома?
Тэг вводит меня в курс всех последних сплетен маленького городка. Я отвечаю в нужных местах, но мои мысли витают в прошлом, наблюдая за реакцией Хейван и семьи Норт на нее. В их глазах светились гордость, благоговение и юмор по поводу того, насколько она похожа на Хейса.
Когда Хейван впервые улыбнулась, я чуть не упала в обморок от того, как сильно она была похожа на Хейса. Ей было всего несколько недель от роду, а крошечный комочек розовой кожи и темных волос был способен одним взглядом сокрушить мое сердце. В тот день я разрыдалась. Потом ожесточилась и поклялась никогда больше не плакать из-за Хейса Норта.
— ...потому что доставка пива опоздала.
— Хм... — Грызу свои оливки — самое большое, что я съела после йогурта, который был на завтрак сегодня утром.
— Ванесса. — В голосе Тэга звучит беспокойство. — Возвращайся домой. Ты сама на себя не похожа.
— Мне жаль. Знаю. Но я в порядке. Обещаю.
— Я скучаю по тебе.
Черт.
— По вам обоим, — уточняет он.
И что мне на это ответить? Я скучаю по нему, наверное. В том смысле, что мне не хватает кого-то, с кем можно потусоваться, поужинать, выпить, пообщаться. Но я знаю, что не скучаю по нему так же, как он по мне.
— Я поговорю с Хейван завтра и посмотрю, сможем ли мы принять какое-то решение о том, когда вернемся домой.
— Ты скучаешь по мне?
Почему он так со мной поступает?
— Ты лучший друг, который у меня когда-либо был. — Я верчу зубочистку и две последние оливки в своем бокале. — Конечно, я скучаю по тебе...
— Несс.
Я подпрыгиваю от звука голоса Хейса, раздавшегося у меня за плечом. Разворачиваюсь на барном стуле, и да, мне это не показалось.
Хейс стоит там, засунув руки в карманы, с пугающим выражением на своем дурацком красивом лице.
— Тэг, — говорю в трубку, все еще глядя на Хейса. — Я тебе перезвоню .
— Все в порядке?
— Да, нормально. Пока.
— Ван...
Я кладу трубку и поворачиваюсь обратно к бару, где кладу телефон экраном вниз рядом со своим напитком.
Хейс занимает место рядом со мной, и его глубокий голос вибрирует в воздухе между нами, когда он заказывает скотч.
— Что ты здесь делаешь?
— Пришел поговорить с тобой.
— Как ты узнал, что я буду в баре?
Он принимает свой скотч с кивком.
— Удачная догадка. — Он делает глоток, и мой взгляд падает на его адамово яблоко.
Я целовала эту шею. Однажды в шутку поставила ему засос. На этой самой шее.
— Как твои родители? — Глупый вопрос, но это нейтральная тема. Я была единственным человеком, которому он рассказывал о сложных отношениях с отцом и о том, что его мама всегда ставила свой социальный календарь выше своих мальчиков.
Мы оба сидим лицом вперед, плечом к плечу, не глядя друг на друга.
— У Августа член больше, чем когда-либо, а Лесли делает третью подтяжку тела.
— Ого, — говорю я, потягивая свой мартини. — Сколько раз можно подтягивать тело, прежде чем ее грудь превратится в подплечники?
Я чувствую, как он смотрит на меня, и ощущаю запах виски в его сладком дыхании, когда он хихикает.
— Я предполагал, что это личный тренер помог ей нарастить мышцы плеч, но твоя теория имеет больше смысла.
— Приятно видеть твоих братьев такими счастливыми.
Он хмыкает в свой напиток.
— А Александр?
— Его не узнать. Уже давно ничего не ломал. Его жена, Джордан, она... ну, она — его чудо.
— Я рада за него. — Да, но я не могу игнорировать приступ зависти. Сегодня я видела любовь между Кингстоном и Габби, между Хадсоном и Лиллиан, и мне стало интересно, каково это — быть чьим-то чудом.
Увлекаясь своей собственной маленькой вечеринкой жалости, вспоминаю о Хейван. Она — мое чудо. И я поклялась провести остаток жизни в одиночестве, если это будет означать, что та будет в безопасности и счастлива. Жертва собственным счастьем кажется ничтожной по сравнению с ее. Хейван всегда была на первом месте, и ни один мужчина никогда не займет его.
Из дальнего конца бара доносится громкий смех: там пара танцует под инструментальную музыку, звучащую из скрытых колонок.
— Похоже, им весело, — неуверенно говорю я.
— Помнишь, как мы так танцевали? — Хейс смотрит на меня, и я чувствую его взгляд, как теплое прикосновение к моей щеке.
— Выпускной?
— Не выпускной. На парковке закусочной «У Мэгги».
— О, боже, да. — Я смеюсь от нахлынувших воспоминаний. Тогда Хейс открыл двери своей машины, и мы закружились в медленном танце под Bewitched, Bothered, and Bewildered Эллы Фицджеральд, играющую на его автомобильной стереосистеме. Мы танцевали, как будто были единственными людьми в мире. Когда пошел дождь, он не отпустил меня, и мы вместе покачивались под ливнем. — Это было неловко.
Он прижимается своим плечом к моему.
— Тебе понравилось.
Мои легкие сжимаются от его прикосновения.
Он, должно быть, замечает, потому что бормочет извинения.
Мы были так молоды и беззаботны тогда, до того, как жизнь обнажила свои клыки. Любовь — это все, что имело значение, и у нас ее было так много, что мы чувствовали себя неприкасаемыми. Какими же глупцами мы были. Слепые, наивные глупцы. Невидимый груз давит на мои плечи. Я беспокоюсь за свою дочь. Боюсь, что ущерб, нанесенный нашим отношениям, никогда не будет восстановлен.
На меня наваливается удушающая усталость. Я подпираю голову рукой.
— У тебя есть планы повидаться со своей семьей, пока ты здесь?
Еще одна тема, на которую у меня нет сил.
— Чего ты хочешь, Хейс? Почему ты на самом деле здесь?
Он кивает и не отрицает, что приехал по определенной причине.
— У меня есть предложение для тебя и Хейван.
Услышав, как он произносит ее имя, я испытываю шок.
Далее он объясняет план, по которому мы вдвоем должны остаться в Нью-Йорке на месяц. Жить в Нью-Йорке. С ним.
