Читаем без скачивания Одиночество Новы - Джессика Соренсен

Делайла опять плюхается на мою кровать, заваленную фиолетовыми и черными подушками, матрас под ней пружинит.

– Нова, я тебя люблю до смерти, честное слово, но таких грустных людей я в жизни больше не видела, и иногда… иногда мне кажется, ты чуть ли не нарочно нагоняешь на себя тоску.

– Но я же не все время грустная? – спрашиваю я, но подруга не отвечает, только смотрит на меня с жалостью.

Я вытягиваю ноги и смотрю на свои ступни. На мне только шлепанцы, а они не скрывают шрама. Я поранила ногу в тот день, когда нашла Лэндона. Это когда я упала. Нога зацепилась за нижний край стеллажа, и кожа содралась. Больно было, наверное, но из-за шока я ничего не почувствовала. Даже не кричала. Просто лежала… смотрела на него… пока не… У меня начинает стучать в висках, кровь в ушах шумит, а в голове всплывают картины. Темнота, тихая музыка… Бледное лицо в лунном свете.

«Один… два… три…» Я начинаю считать темные полоски на ковре, стараясь вытеснить из головы эти мысли. «Четыре… пять… шесть…»

– Нова, да что с тобой? – Делайла машет у меня перед лицом рукой, и я вздрагиваю, потеряв свой методичный счет. – Ты совсем куда-то пропала.

Я делаю глубокий вдох, а затем постепенно выпускаю воздух из легких, так, что челка сдувается набок.

– Извини.

Делайла стоит в нерешительности, покачивая головой из стороны в сторону, потом хватает меня за руку и поднимает на ноги.

– Ну все, хватит, пора отсюда сматываться. – Она тянет меня к двери, я за ней еле поспеваю.

– Куда мы идем?

Делайла распахивает дверь и вышвыривает меня в коридор, а потом тащит к выходу.

– Куда угодно, лишь бы отсюда.

Меня пугает то, что у нее нет точного плана, и, когда мы выходим из дому и направляемся к ее машине, пульс у меня учащается. Я вдруг жалею, что в руке нет камеры: наверное, куда спокойнее было бы смотреть, как я бреду в неизвестность, через объектив камеры. Тогда все это кажется не таким реальным.

Сегодня жарко, поэтому на мне обрезанные джинсы и тонкая черная майка. Волосы слегка разлохматились, из макияжа только подводка и тушь, которая на жаре тут же начинает плавиться.

– Куда я пойду в таком виде, – протестую я, но Делайла уже открывает ворота.

Она оборачивается на меня через плечо, оценивающе оглядывает мою одежду и прическу.

– Отлично выглядишь. Как всегда. – Подруга останавливается, когда мы подходим к ее маленькому пикапу, стоящему у гаража. Выпускает мою руку и поворачивается ко мне. – Слушай, когда мы с тобой познакомились, ты была такая грустная, что я тебя просто боялась, кроме шуток! А потом узнала тебя получше и, представь себе, переменила свое мнение.

– Только потому, что мисс Кензингли заставила нас вместе делать годовой проект. – Я улыбаюсь при воспоминании о нашем неловком знакомстве.

Делайла симпатичная, общительная девчонка, которая иногда находит на свою голову приключения, а я унылая и странная девчонка, которая когда-то встречалась с Лэндоном. Еще и месяца не прошло с тех пор, как я нашла своего парня у него в комнате, и от меня до сих пор все шарахаются, потому что я видела то, о чем все стараются не думать.

– Господи, я помню, как трудно тогда было из меня хоть слово вытянуть!

Делайла тоже улыбается, но прячет улыбку за строгим взглядом.

– Да, и представь себе, сейчас я ужасно рада, что сумела тебя разговорить, пусть это и было что-то вроде «да, кажется», но так началась наша дружба. – Какое-то время она молчит, прикрывая рукой глаза от солнца. – Но дружить с тобой было нелегко. Ты же никогда не говорила мне правду о том, что у тебя на уме. Вот в колледже вроде бы стало получше. Не то чтобы супер, но получше. – Она машет рукой и досадливо вздыхает. – А тут ты всю неделю с каждым днем все грустнее и грустнее, хотя уже, кажется, дальше некуда.

– Есть куда, – отвечаю я, прислоняясь к двери пикапа. – Еще как есть.

Делайла молчит, а затем берет меня за руки:

– Давай съездим куда-нибудь ненадолго? Просто сбежим. Выкинем что-нибудь сумасшедшее, неожиданное. Можно к Дилану поехать, расслабиться.

Сумасшедшее и неожиданное? Я начинаю считать камешки под ногами, но их слишком много.

– А от чего мы бежим, от моей грусти? Или от твоей мамы?

– И от того, и от другого, – просто отвечает Делайла, похлопывая меня по руке.

Я пытаюсь пересчитать камешки, но на глаза попадаются все новые и новые, в конце концов у меня уже нет сил и я сдаюсь. Поднимаю руки и решаю: постараюсь не грустить один день. Постараюсь это пережить.

– Ладно.

Делайла подпрыгивает и хлопает в ладоши:

– Спасибо, Нова!

– Пожалуйста. – Я открываю дверь пикапа и запрыгиваю на сиденье, ощущая недовольство собой из-за того, что камешки остались непересчитанными. – Но тебе совершенно не за что меня благодарить. Я же ничего не сделала, сумасшедшая. – Я захлопываю дверь, и Делайла обходит пикап, чтобы сесть с другой стороны.

– Сделала. – Она улыбается, забираясь на водительское сиденье и опуская руль на один уровень ниже. – Решила радоваться жизни.

Я сижу молча и погружаюсь в собственные мысли. Я знаю, что это неправда. Я, наверное, никогда больше не смогу по-настоящему радоваться жизни, как бы мне ни хотелось, потому что Лэндона все равно уже не будет на свете, а я буду.

Одна.

Мы останавливаемся у ближайшего кафе-мороженого. Делайла заявила, что сладкое меня подбодрит. Отец тоже всегда так говорил. Съешь конфетку – и все пройдет. Мама этого терпеть не могла и вечно совала мне что-нибудь полезное: яблоко или морковку, но стоило ей отвернуться, как отец потихоньку отбирал у меня полезную еду, подмигивал и протягивал леденец или карамельку.

Я скучаю по нему. Очень-очень скучаю. Его жизнь оборвалась слишком рано, хотя эту смерть я не могла предотвратить. У него было больное сердце, тут от меня ничего не зависело. И все равно нелегко было на это смотреть: он лежал на земле, беспомощный, испуганный, а я ничего не могла сделать, только видеть, как жизнь покидает его. Я думала, что уже никогда не стану прежней, а потом появился Лэндон, который, я почувствовала, меня понимает, и благодаря ему я снова начала улыбаться. А потом и он меня покинул, сам, по собственной воле, чего я никак не могу понять, даже теперь, когда уже целый год прошел. И вот я брожу по земле, иногда просто как зомби, без настоящей цели, потерянная, одинокая, и все, что меня мучило после смерти отца, стало сильнее во много раз.

«Господи, ну что за хрень? Почему ты это сделал? Почему бросил меня? Ты не можешь меня бросить».

Я сижу в кабинке, смотрю, как «музыку ветра» за окном раскачивает легкий летний ветерок, и помешиваю в вазочке мороженое с печеньем из песочного теста. «Музыка ветра» сделана из тонкой прозрачной лески, на которую нанизаны мерцающие бусинки и кусочки зеленоватого морского стекла – они волшебно переливаются на солнце. В кафе играет какая-то сопливая музыка из 1990-х, и я целиком погружаюсь в свои мысли, пока Делайла уговаривает продавца положить ей побольше мараскиновых вишен.

Звякает дверной колокольчик – кто-то входит в кафе, и я инстинктивно перевожу взгляд от «музыки ветра» к своей почти нетронутой вазочке мороженого, которое уже все растаяло и растеклось. Потом слышу, как Делайла громко восклицает, и поворачиваюсь к стойке. Рядом с Делайлой стоят Дилан, Тристан и Куинтон, и Делайла уже вцепилась в Дилана и руками, и губами, а тот подхватывает ее под попу и приподнимает на руках. Продавцу, кажется, очень неловко от такого публичного проявления чувств, и он уходит в кладовую.

Тристан хохочет, увидев что-то смешное на доске заказов, а затем шутливо тычет Куинтона кулаком в живот. Куинтон толкает его, на губах у него появляется улыбка, а глаза все равно грустные. Тристан спотыкается, чуть не падает на ничего вокруг себя не замечающих Делайлу с Диланом, выпрямляется и наклоняется к Куинтону, чтобы что-то сказать. Но тут замечает меня, слегка улыбается и машет рукой.

Я машу в ответ, и тут же моя рука падает на стол: Куинтон смотрит на меня. Закусив губу, словно в смущении, поднимает руку и машет мне. Я отвечаю с натянутой улыбкой, вздыхаю и отворачиваюсь к своей несчастной вазочке с растаявшим мороженым.

Куинтон идет ко мне, хотя, судя по его виду, ему этого совсем не хочется. Руки засунуты в карманы линялых джинсов, на черной футболке внизу маленькая дырочка. В волосах, кажется, грязь или стружки какие-то, а руки все в черных разводах. Чем ближе он подходит, тем торопливее я считаю, пока цифры не начинают путаться в голове и я вдруг не забываю их порядок. Адреналин в крови повышается. Меня окружает неизвестность. Нужно снова начать отсчет, сконцентрироваться на чем-нибудь таком, что можно контролировать и за чем можно следить.

– Привет, – говорит Куинтон, подойдя к моему столику, и от одного звука его голоса пульс у меня тут же замедляется.

– Привет, – отвечаю я, помешивая в вазочке с мороженым, приподнимаю голову, и мой взгляд скользит по его фигуре.