Впрочем, может, и нет: ведь машины сделали снимки недр его головы. И Бруно терпеливо ждал, что скажут врачи. Тем временем каменный кубик был словно уродливым, навязчивым близнецом мутного пятна. В компании этих двух спутников Бруно провел два дня, размышляя о таинственной перемене его взаимоотношений с удачей. С больничной койки оба его провала – в Сингапуре и Кладове – казались выдающимися достижениями, священными вехами исчезнувшего существования. Он бы с радостью сдал Кёлеру хоть тысячу партий, с радостью бы вернулся в его особняк, распластался бы на его ковре и даже был готов качаться на волнах чудовищного джаза на скрипучих пластинках. Будь у него в запасе вечность, Бруно мог бы провести ее в сожалении, что он так и не потрогал обнаженный зад женщины в маске – а ведь в тот момент этот зад показался ему непристойным и отталкивающим, а в его теперешнем положении представился святым местом, которое он не удостоил поклонением. Жаль, что он тогда не съел свою порцию бутербродиков с креветками и укропом, казавшихся теперь, в сравнении с больничной кормежкой, манной небесной. Такое было впечатление, словно Бруно кинул кость и ему выпало невозможное число: зеро. Вероятно, именно в этом и заключался глубокий смысл каменного кубика.
В Германии игральные кости бросают тебя!
* * *
Не было ли это лишь игрой воображения Бруно – то, что медсестры ухаживали за ним с особым тщанием, перестилали постель, аккуратно раскладывали его вещи на тумбочке – так риелторы наводят порядок в доме перед продажей. И не случайно, разумеется, они подвозили его в кресле-каталке к раковине с низко висящим зеркалом, чтобы ему было удобно бриться, и приносили чистые одноразовые лезвия. Медсестры явно хотели преподнести его онкологу в лучшем виде. Со своей стороны Бруно наотрез отказался пользоваться судном и настоял на самостоятельном хождении в туалет. Одержав эту маленькую победу, он преисполнился восторгом. Сейчас, когда время застыло на бегу, все его существо изнывало в предвкушении некоего важного события, пускай это была бы даже смерть. Возможно, эти медсестры больше смахивали на монахинь, готовивших себя или его к свиданию с Господом.
Утром в назначенный день его высокий визитер был готов к встрече. Точнее, визитеров оказалось два. Der Onkologe, доктор Шеель, был привлекательный господин, с крепко сжатыми губами, черной с проседью шевелюрой, с виду моложе Бруно, выказывавший признаки нетерпения с первой же минуты нахождения в палате. Его костюм, коричневая фланелевая тройка, был самой изысканной вещью из всех, которые Бруно видел в этой больнице. В руках у онколога был большой плоский конверт. Внутри, вероятно, лежал приговор пациенту.
Доктор Шеель не владел английским, во всяком случае, никоим образом не выказал знания. Переводить ему пришел второй визитер – Клаудиа Бенедикт. Она была старше онколога, довольно высокая, в придававших ей сходство с совой очках под платиновыми прядями, с морщинистыми впалыми щеками, отчего у нее был довольно суровый вид. Но она, к радости Бруно, заговорила с ним на его родном языке.
– Доктор Шеель попросил меня присутствовать при беседе, чтобы исключить возможность недопонимания, – объяснила она причину своего присутствия. – Вообще-то я англичанка, но прожила в Берлине больше двадцати лет.
– Я очень рад нашей встрече, доктор Бенедикт, – сказал Бруно.
Доктор Шеель молча пожал Бруно руку, потом отступил от кровати, дожидаясь окончания обмена любезностями.
– Прошу простить мой внешний вид, – продолжал Бруно. – Эти больничные пижамы весьма непрезентабельны.
С этими словами он махнул рукой на узкий шкаф для одежды, где висел его выходной костюм, как бы намекая, что у казенной пижамы есть более пристойная альтернатива. Бруно проверял: его окровавленную рубашку выстирали. Он счел, что в этой больнице к кровавым пятнам относились с особым интересом.
– Вообще-то я терапевт, – сообщила доктор Бенедикт, – но у меня нет лицензии для работы в Германии. Поймите правильно: я не ваш лечащий врач!
А моей мамой вы можете быть? Бруно просиял, как бы проверяя ее. Но если Клаудиа Бенедикт и была способна читать мысли, она этого никак не выказала, ни ласковым, ни презрительным взглядом.
– Доктор Шеель говорит, что тщательно изучил ваш случай, и он считает ваше заболевание весьма серьезным. Я ознакомилась с его письменным заключением и готова ответить на любые ваши вопросы, если они возникнут, но я нахожусь здесь исключительно в роли переводчика.
Интересно, у доктора Бенедикт такой напуганный вид не потому ли, что она увидела перед собой мертвеца, который сам еще не понял, что умер? Она повернулась к Шеелю. Онколог коротко кивнул, и оба врача обменялись быстрыми репликами на немецком.
– …Frag ihn, ob er die radiologischen Befunde selbst sehen möchte, oder ob die mundliche Diagnose ausreicht. In solchen Fallen irritieren die Aufnahmen einen Patienten oft…[19]
Услышав от Шееля эти слова, Бенедикт замолчала и обернулась к Бруно.
– Да… м-м-м… доктор Шеель интересуется, вы хотите сами взглянуть на снимки или вас устроит простое описание ситуации? Он опасается, что снимки могут вас расстроить.
– Вы имеете в виду, посмотреть томограммы и тому подобное?
– Да.
Он отреагировал на ее слова храброй, как он надеялся, улыбкой.
– Я готов увидеть себя крупным планом, мистер Демилль[20].
Ни она, ни немец не поняли шутки. Бруно пришло в голову, что его подготавливают к тому моменту, когда выяснится, что все в тебе, достойное любви, – лишь замок на песке, который порывом ветра сметет в океанский прибой. Это может стать вдвойне верным, если у тебя нет ни семьи, ни друзей, то есть по большому счету те черты твоего характера, которые могли бы вызывать любовь, нравились только тебе и больше никому.
Доктор Шеель вытряхнул из конверта рентгеновские снимки и разложил поверх простыни. Бруно увидел серо-черные бесформенные кляксы, похожие на лужицы грязи, извивающиеся белые ниточки, точно минеральные вкрапления в горной породе – но в этих призрачных изображениях не было ничего общего ни с ним самим, ни с иным человеческим существом. Снимки были испещрены стрелочками и скобочками, а также мелкими рукописными надписями, нанесенными красной шариковой ручкой. Пока Бруно притворялся, будто рассматривает снимки, Шеель что-то тихо бормотал по-немецки, иногда делая паузы, чтобы Бенедикт могла перевести.
– Доктор Шеель полагает, что у вас образовалась менингиома – опухоль, затронувшая центральную нервную систему. Вам знаком этот термин?
– Нет.
– Обычно менингиомы поражают головной мозг, но так бывает не всегда. Такие опухоли… прошу прощения, это слишком далеко от моей специализации. Они часто возникают на стволе центральной доли мозга, интракраниально, то есть внутри черепной коробки. – Она приложила костяшку согнутого пальца
