— Не поверите-с. — всхлипывая, рассказывал Витя. — Последний год каждый день в синяках-с ходил.
— Эт-та точно! — сказал казак Гриша. — Помордовали они нас, казаков.
Так они говорили, а я смотрел, как они закусывают водку маринованными грибочками, и думал, что вот уж действительно, когда два казака сойдутся вместе, ни о чем кроме казачества и не говорят они.
У меня же к казакам был свой разговор: нужно было принести кое-какое оборудование, необходимое для полета на Юпитер .
— Не знаю... — сказал казак Витя, когда я поделился своей заботой. — Сейчас очень сложно с полетами. Вся страна к чертовой матери летит. Нужно разрешение получить у полковника.
— Или бутылку ставь! — захохотал черно-петуховый Гриша. — А то мы на погром собираемся идти.
Подумав, я принес им бутылку шотландского виски, а сам отправился предупредить Федорчукова о готовящемся погроме, хотя после ареста майора Лупилина и избегаю встречаться с ним.
Федорчукова, к сожалению, я не застал.
Екатерина Тихоновна сказала, что он еще вчера ушел с Поляковой по квартирным делам.
Смотрели с Екатериной Тихоновной телевизор.
Очень тревожные сообщения. Говорили, что Егору Тимуровичу Гайдару ничего не дали в Международном валютном фонде и теперь все реформы провалятся, а это очень плохо.
Екатерина Тихоновна зевнула и начала стелить постель, а я ушел омраченный.
Видел, как моют коридор.
Мыли его под присмотром черно-петухового Гриши майор Лупилин и депутат Векшин.
Улучив момент, когда казак отвернулся, я сообщил Абраму Григорьевичу о хороших и дурных вестях.
Прежде всего — о готовящихся погромах и происках Международного валютного фонда, а потом перешел к хорошим вестям: рассказал о возмущении, вызванном арестом Лупилина, о том, что множатся акции протеста против его незаконного задержания.
— Ах, молодой человек, молодой человек. — сказал мне в ответ майор Лупилин, нервно теребя тряпку, с которой стекала на пол грязная вода. — Мы ведь с вами интеллигентные люди, а что теперь делать нам, если власть в квартире захватили эти красно-коричневые?
Я кивал ему, а сам думал, как сказать Абраму Григорьевичу, что я тоже краснокоричневый.
Так и не смог...
Почему-то мне очень жаль Лупилина, которого черно-петуховый Гриша хлещет своей плетью еще чаще, чем депутата Векшина.
О Рудольфе я сейчас почти и не думаю. Что думать о нем, если скоро я заберу его на Юпитер.
Я забрал бы и Абрама Григорьевича, забрал бы десятки, сотни, тысячи, миллионы таких же несправедливо обиженных и угнетенных, но что я могу поделать — в экипаже всего четыре места и персональный состав давно уже утвержден в высоких инстанциях.
Сегодня полковник Федорчуков начал кричать на меня, когда я назвал его племянника депутатом Векшиным.
— Сколько раз говорить можно, что это мой племянник Степа! — закричал он. — Понял?!
Я кивнул.
— Повтори!
— Депутат Векшин — ваш племянник. — сказал я. — Зовут Степой.
И тогда Федорчуков ударил меня кулаком по лицу, и я понял, что член экипажа, улетающего на Юпитер, действительно, его племянник Степа.
Просто он очень похож на депутата Векшина.
Не понятно только, зачем из-за этого бить меня по лицу.
Все!
Больше не могу сносить, как попираются в нашей квартире права человека.
Слышал сегодня, как в коридоре казак Витя-райкомовец наказывал майора Лу- пилина. Наверное, майору было очень больно, потому что он громко кричал.
Когда крики стихли, я выглянул в коридор и увидел, что племянник полковника Стёпа Федорчуков старательно вытирает тряпкой кровь с пола, со стен.
О, Господи!
Что здесь происходило?!
Что стало с майором?!!
Меня это чрезвычайно огорчило и возмутило.
Взял бутылку шотландского виски из посылки инопланетян и поехал на прием к Лукову.
Однако на прием я не попал. Как мне сказала секретарша Лукова, его вызвали в Вашингтон.
Кому теперь рассказать о попрании прав человека?
Вернувшись домой, взял плакат «Свободу майору Лупилину!» и долго носил его по своей комнате, пока немного не успокоился.
Ездил сегодня к Ш-С.
Ехал в автобусе без билета. Обстановка в автобусе была напряженная, все почему-то ругались.
— Ты чего толкаешься, а? — напустилась на гражданина в каракулевой шапке женщина с сумкой. — Ты думаешь, если ты мафия, то и толкаться имеешь право?
— С чего ты взяла, мать, что я — мафия? — удивился мужчина. — Я — наш, я на заводе работаю.
— У наших таких толстых морд не бывает! — усомнилась женщина. — Без мафии теперь не больно ряшку отъешь. Вон только у Гайдара да Ельцина и остались ряхи, а остальные тощие ходят.
Поскольку я ехал без билета, то отодвинулся от этой красно-коричневой экстремистки. Ведь если начнут разбираться, живо выявят, что я тоже краснокоричневый, и к тому же без билета.
Ш-С. дома не застал и пошел — уже пешком — в редакцию, чтобы хоть там рассказать о нарушении прав человека.
Но и в редакции все изменилось.
В кабинете редактора — офис брокерской фирмы, и Таня теперь работает секретарем не в редакции, а в этой фирме.
— А где редакция-то? — спросил я у нее.
Таня объяснила, что временно редакция закрыта. Все помещения сданы под офисы, а сотрудники временно работают дилерами — продают пиво, водку и мороженое.
— А как № 12? — спросил я.
Таня ответила, что № 12 находится в производстве и в этом номере — она сама их вставила — публикуются и мои стихи.
Я ее поблагодарил и поехал домой, хотя и обрадованный, но встревоженный.
В городе очень неспокойно.
Лучше уж сидеть в квартире.
Слава Богу, майор Лупилин оправился.
Я сам видел, как он работал сегодня на кухне под надзором Екатерины Тихоновны.
Казак Витя говорит, что майор попал в профилакторий.
Он имеет в виду, что на кухне, во-первых, можно что-нибудь съесть из объедков, а во-вторых, Екатерина Тихоновна если и бьет Лупилина, то только по щекам, и не плеткой, а рукой или тряпкой. А это — я знаю — все-таки не так больно, как плеть.
Майор очень доволен, а я радуюсь за него.
Жизнь в нашей квартире теперь чрезвычайно насыщенная.
Очень много незнакомых людей.
Много иностранцев.
Есть и из Эстонии, есть и из Азербайджана, из Грузии, из Армении.
У «приватизаторов» — так называют в нашей квартире окончательно выздоровевшего майора Лупилина и племянника Стёпу — работы прибавилось.
То и дело они таскают тяжелые ящики с фруктами, листы меди. Еще разливают по бутылкам с водочными этикетками спирт, который привез полковник Федор- чуков. Также на них лежит уборка «номеров», в которых останавливаются приезжие, и еще — каждые полчаса — они моют отхожее место.
Кроме того, они несут наряды на кухне.
Не представляю, как полковник Федорчуков и Полякова справляются с организационной работой?
Им помогают казаки и жена Петра Созонтовича Екатерина Тихоновна, которая с утра до вечера готовит на кухне еду, — кстати, меня это радует, потому что я уже забыл, когда последний раз был голоден! — но и Петру Созонтовичу с Поляковой остается очень много работы.
Им нужно следить, чтобы «приватизаторы» не манкировали своими обязанностями, присматривать, чтобы казаки не очень быстро напивались.
Нужно также собирать деньги с жильцов и еще самим ходить закупать продукты. К этой работе, между прочим, они привлекают и меня, но обычно я только ношу сумки, а главное делают они.
Они очень устают. Сегодня, например, они перепутали комнаты и устроились у меня.
Когда я вошел к себе, то застал Полякову в объятиях полковника. Увидев меня, Полякова смутилась и крикнула, чтобы я стучал, когда захожу к себе.
Но полковник Федорчуков ругать меня не стал.
— Ты иди пока, Федя, погуляй! — сказал он. — Посмотри телевизор, там сегодня интересная передача.
Интересно, что имел в виду полковник — ведь был уже второй час ночи и его супруга Екатерина Тихоновна давно легла спать.
Часа полтора я сидел на кухне, размышляя над этим.
Потом на кухню вышел полковник и сказал, чтобы я много-то не болтал. Я подумал, что Петр Созонтович имеет в виду плакат «Свободу майору Лупилину!», что стоит у меня в комнате, и начал объяснять свое отношение к вопросу о правах человека, но оказалось, что полковник говорит о Екатерине Тихоновне.
Признаться, эта логика оказалась недоступной для моего понимания, и я долго думал: при чем тут Екатерина Тихоновна?
Но вообще-то Петр Созонтович понравился мне.
Он опять расспрашивал о подготовке полета на Юпитер. Я сообщил, что уже определился четвертый участник полета: Ш-С.
— К сожалению, — признался я, — существуют некоторые материальные затруднения. Все оборудование сейчас сильно вздорожало.
— Материальные трудности не должны волновать вас... — сказал Петр Созонтович и, вытащив из кармана пачку денег, отсчитал мне триста рублей. — Бери! На науку нам денег не жалко! А если надо будет ещё — дам!
