Читаем без скачивания Бугор - Илья Рясной

— Надо узнавать.

— Из Стружевского ничего не выдавить. Это издержки масскультуры. Все сейчас требуют адвоката и зачитывания им их прав. И никто не спешит раскаиваться.

— Зубы не заговаривай, — Буланов нахмурился. — Как искать будем, где у него клад зарыт?

— Отпустим.

— Верно. Отпускаем. И наружку ему прикрепляем. Пускай сам нас приведет.

Выпускать Стружевского мне не хотелось до боли. Но никуда не денешься.

— Пускай приведет, — согласился я.

Когда следователь на следующий день отпускал Стружевского на свободу, тот был искренне уверен, что оставил ментов в дураках. Он, видимо, считал, как некоторые, даже умудренные опытом уголовники, что кто не колется — тот не сидит. Еще как сидят!

Куда ж ты нас приведешь, проводник?

С утра пораньше меня разбудил телефонный звонок.

— Привет, Алексей, — услышал я знакомый голос. Сто лет бы его не слышать.

— Здравствуй, Надя, — сказал я в ответ. — Какого лешего тебе надо от меня в семь утра?

— У меня сегодня переговоры. Да и тебя не застанешь.

— Тогда бы уж ночью звонила. Чтоб наверняка.

— Ты опять злишься. От злости бывает язва желудка.

— Язвы желудка бывают от жен.

— Правильно. Я виновата. Опять я во всем виновата, — с профессиональным надрывом произнесла она.

— Ладно. Вопрос «кто виноват» — в сторону. Что делать? — спросил я.

— Котенок тебе посылку прислала.

— Какую посылку?

— Запечатано. Там письмо, кажется. Приедешь?

— Обязательно. Завтра попытаюсь подъехать.

— Вот ты такой. Ребенок письмо прислал. Лететь на крыльях должен. А у тебя даже намека на интерес нет… Ох, Алексей.

— Я приеду, как только смогу. Привет спекулянту передавай.

— Обязательно. От мента.

— Вот именно. Роже спекулянтской от рожи ментовской, — хмыкнул я. — Целую, ласточка. Порхай себе на здоровье, — я повесил трубку.

Классический треугольник. Было три человека — я, мой соратник по боксу, добрый приятель Володька, и моя жена Надя. Когда времена стали меняться, Володька плюнул на работу, принципы и устои — на все, и стал правдами и не правдами делать бабки. Надя тоже плюнула на все и стала делать бабки. А опер Алексей Тихомиров ни на что не может плюнуть до сих пор, поскольку по неистребимой наивности считает, что служебный долг чего-то стоит, что он обязан кого-то ловить, кого-то спасать.

Дальше расклад обычный. Опер Тихомиров вечно в безденежье, дома почти не бывает, все в трудах праведных. И пока он сидит в засадах, два новорусских делателя денег тем временем прекрасно находят общий язык. Деньги к деньгам, сердце к сердцу. И вот все меняется — они уже вдвоем, а я за бортом.

Я что, сильно убивался? Не слишком сильно. Поскольку понимал, что роскошной брюнетке Надежде я не пара. А мой приятель Володя — пара. Вот только в центре этого треугольника была одна точка, на которой сошелся для всех клином белый свет. Это Котенок мой драгоценный, дочка ненаглядная. Папа ловит бандитов, мама — рекламная львица, с утра до вечера носится по радио и телевидениям, по конторам и фирмам, делая рекламные бабки. Дядя Володя тоже весь в делах. А Котенок сначала обучалась в элитной гимназии, вместе с детьми крупных ворюг и известных бандитов. А потом ее сослали, как члена РСДРП при царизме, за границу. В Англию. В закрытую и дорогую школу. Мне не нравится, что она там. А Наде и Володьке нравится. Не потому, что они ее не любят и хотят услать подальше — любят они ее. Вот только считают, что из нее там выйдет леди и у нее там, в этой задрипанной Англии, в которой нынче живут одни голубые да всякая «чернота», будут перспективы… Да ну их всех!

У меня сегодня дел по горло. Стружевский на свободу с нечистой совестью выходит. И его наружка начинает пасти. А я буду сидеть у телефона и ждать сообщений.

Так все и получилось. Я приехал на работу и стал ждать весточек. И события неожиданно стали разворачиваться очень быстро.

Стружевский пришел домой. С женой он развелся три месяца назад, дома его никто не ждал. Наверное, плотно поел — пайка в изоляторах нравится далеко не всем. Принял душ. я Потом спустился, открыл гараж и вывел свою новенькую машину. Протер с любовью тряпкой стекло. Опробовал двигатель. И дернул на всех парах.

По Ярославскому шоссе он шел на предельной скорости. За городом бригада службы наружного наблюдения вышла из зоны связи, и где они шатались — никто не знал.

— Неужели упустили, — покачал я головой. — Умеют же портить настроение.

— Не упустят, — успокоил меня Железняков. — Спокойнее надо быть. Сядь, в преферанс с компьютером поиграй.

— Издеваешься?

— Нет. Успокаиваю.

Оперативник из наружки вышел на связь через два часа. Он сообщил, что звонит из какой-то дыры — дачного поселка далеко за Пушкино. И Стружевский недавно зашел в домик.

— Хороший дом? — спросил я.

— Хибара щитовая, — сообщил опер. — Ничего особенного.

— Откуда звонишь?

— С почты в поселке.

— Понятно… Присматривайте дальше.

— Обязательно. Ждите писем…

Мы ждали. А тем времени на даче разворачивались любопытные события.

Оперативники из наружки с трудом нашли подходящую позицию для наблюдения. И вовремя. Они успели увидеть сцену, как Стружевский вышел из дома, покачиваясь, как пьяный. В порыве дикарской ярости он отпихал ногой березу. Потом влепил с разбегу по пустому ведру, так что оно с грохотом улетело и врезалось в металлическую бочку для дождевой воды. Человек был вне себя.

Опера слышали, как он крикнул своей соседке, корячившейся над грядкой в огороде:

— Кто здесь был, Марья Антоновна?

— Здрасьте, — она оторвалась от грядки и подошла к забору. — Не заметила тебя… Да не знаю. Днем не было. Может, ночью. Я сплю.

— Спать все горазды! — зло бросил он.

Соседка обиженно фыркнула и отошла. До через некоторое время вернулась.

Они о чем-то переговорили. Это уже слышно не было. Зато было видно, что Стружевский стал мерять шагами все шесть соток своего участка.

Получили мы об этом доклад к вечеру. В кабинете сидели я, Железняков и Женька.

— Итак, что получается, — сказал Железняков. — Клиент выходит из каталажки. Бреется, лопает и тут же дует за город. Отдыхать, да?

— Вряд ли, — кинул я.

— Вот именно. Вряд ли.

— Ему что-то нужно в этой хижине, — сказал я. — Он заходит в дом. Выходит как помешанный и принимается трясти деревья и бросаться ведрами… Что-то там было…

— И что-то пропало, — подытожил Женька.

— Юнга соображает, — усмехнулся Железняков.

— Его напарник же говорил, что у Стружевского есть складик. Там он хранит картины, иконы и прочую безделицу.

— Их и стянули, — Женька потер руки.

— Надо наружке задание дать, чтобы пошарили там, выяснили, не терся ли кто в последние дни у той дачи, — сказал я.

Я заехал к Наде в офис на Неглинке. У входа стоял охранник в белой рубашке с короткими рукавами и в темных очках — тоже мне, техасский рейнджер, черти его дери. А на груди надпись на английском: «Секьюрити». Не люблю охранников. Холуи поганые.

— Вы к кому? — с вежливым высокомерием спросил он. По его мнению, судя по одежде я не мог относиться к числу уважаемых клиентов, а потому занимал в мире недостойное место.

— К Надежде Евгеньевне.

— На вас пропуск не заказан, — сообщил «секыорити», поглядев в книгу, лежащую на тумбочке.

Я сунул ему в нос удостоверение.

— Я не могу пропустить, — он несколько растерялся, но решил оборонять свой пост.

— Не бузи, вахтер, — сказала, и у «секьюрити» от такого кощунства — вахтером назвали! — аж дыхание сперло. — Обязан пропустить. По закону.

— Но начальник…

— А в лоб? — осведомился я.

Он уставился на меня зло. Ему тоже хотелось дать мне в лоб, но я был больше по габаритам и злее.

— Расслабься, — посоветовал я.

Он было попытался зацепить меня за локоть. Я цыкнул на него и пошел по лестнице. И тут заметил, что сверху, как барыня в усадьбе, величаво спускается Надя. На ней было длинное, похожее на вечернее, платье. И выглядела она отлично — как на рекламной картинке.

— Надежда Евгеньевна, — обиженно заголосил охранник. — Пропуск…

— Это ко мне, Мишенька, — царственно произнесла она, и холоп заткнулся.

— Как в Совете министров, — заворчал я. — Понаставили церберов. Людей кусают.

— Чтобы не шлялись все, кому не лень.

— Интересно, кому не лень шляться по таким забегаловкам?

Мы прошли через приемную. За двумя столами, заставленными факсами и компьютерами, сидели две секретарши и что-то настукивали на клавиатуре. Ну, Надюха раскрутилась.

— Все рекламу куешь, светская львица? — спросил я, усаживаясь на мягкий кожаный диванчик в просторном кабинете.

— Кую.

— «Сникерс» и «марс» — сладкая парочка… Мерзость!

— Ты поздно родился, Лешенька, — она уселась на диванчик напротив и закурила.