Леонтий и Гемонид направились в указанное им Ариаксом заведение. К ним присоединился еще и Листодемий, который, позабыв о нанесенной ему обиде, а может, именно из-за нее, счел, что справедливость восторжествует, если кто-нибудь угостит его вином.
Листодемий был полувоином-полунищим; туника его пестрела заплатами, на ногах вместо обуви были накручены какие-то тряпки. Он угодничал перед богатыми, но задирался с хвастунами вроде Ариакса. Ариакс же смотрел на бедняков свысока: выставлял напоказ свой красный thorax с бронзовыми пластинками и, расхаживая по лагерю, наслаждался производимым впечатлением. Гемонид решил, что Листодемий—добрый малый, бедняк, а Ариакс – шакал, который, воспользовавшись сутолокой на поле боя, наверняка стащил этот thorax с какого-нибудь убитого. Тем более что его бронзовые пластинки были украшены троянскими узорами.
Ликиец Телоний оказался типичным оппортунистом – из тех, что умеют недурно устраиваться на любой войне: он поставил деревянную лавочку рядом с лагерем ахейцев, но продавал свой товар всем без разбора. Для Телония и троянцы, и ахейцы были всего лишь клиентами. Вознося хвалы Зевсу за то, что он обрек людей на такую долгую и кровавую войну, Телоний наливал вино в кубки воинам из обоих лагерей. На исход войны ему было в высшей степени наплевать.
Вино считалось напитком богатых, и Гемонид, как ни жаждал он новых вестей, прежде чем отдать деньги, поинтересовался, что почем, и только после этого заказал два стакана медового вина для Ариакса и Листодемия и по чашке ячменного напитка себе и Леонтию.
– Объясните же мне, друзья, – спросил он, – как случилось, что после стольких лет войны ахейцы решились наконец прекратить жестокую распрю, а два таких гордых вождя, как Менелай и Агамемнон, отказались от прекрасной Елены и оставили ее этому щеголю Парису?
А дело было так… – начал Листодемий, но его тут же перебил Ариакс:
– Замолчи, ты, локридец, и займись своим вином. Сегодня ты оказался в лавке Телония лишь благодаря мне. Да и вообще, что ты можешь рассказать, ведь на совете ты не был и тебе известно лишь то, что знают даже служанки из gynaiconitis,[32] слышавшие разговоры прохожих.
– Ну тогда расскажи сам, проклятый критец, раз уж ты не можешь ни на минуту закрыть рот, – злобно отозвался Листодемий. – И пусть Гера подхватит твой голос, как она уже сделала это с болтливой Эхо!
Избавившись от соперника, Ариакс начал рассказывать. К их столу подошли и другие слушатели, среди которых был сам Телоний – единственный, говоря по правде, человек горевавший оттого, что войне пришел конец.
Мы все собрались возле корабля Герения.[33] Кроме нас, гам были Скедий и Эпистроф с отважными фокидцами, Аркесилай и Профенор со своими верными беотийцами, Тоанф с этолийцами, а также Леонфей и Менесфий.
Не собираешься ли ты перечислить нам и все корабли,[34] запротестовал Листодемий, – не то еще девять лет войны понадобится только для того, чтобы назвать имена одних капитанов! И потом… Знаешь, что я тебе скажу? Это даже неприлично по отношению к тем кто нас тут угощает!
Ариакс проигнорировал его слова, а может, притворился, будто не обращает на них внимания, и невозмутимо продолжал.
– Как я уже говорил, там были все самые славные мужи. Каждый хотел высказать свое мнение, и никто не желал слушать других, пока наконец девять глашатаев своими громкими криками и кулаками не заставили толпу расступиться и немного успокоиться, хотя бы пока Агамемнон не взойдет на кормовой мостик судна Герения. Наш главный вождь поднял свой скипетр, и толпа мгновенно смолкла. Скипетр тот собственноручно изготовил и преподнес Зевсу великий мастер Гефест; от Зевса он перешел к Гермесу, от Гермеса к Пелопу, от Пелопа к Атрею, от Атрея к Фиесту, а уж от Фиеста к Агамемнону…
– О, Каллиопа, избавь нас от этой безудержной болтовни! – взмолился Листодемий, затыкая уши и возводя очи к небу. – Ты же знаешь, как я ненавижу пустобрехов, но они почему-то все время попадаются на моем пути!
– Ах ты, грязный локридец! – вскричал Ариакс. – Доколе ты будешь испытывать мое терпение?!
С этими словами он выхватил из ножен бронзовый меч и бросился на Листодемия, явно намереваясь пронзить его.
Леонтий и Гемонид вскочили и попытались удержать Ариакса. В поднявшейся суматохе они опрокинули стол, скамейки и только что поданные сосуды с вином. Ариакс был вне себя и походил на разъяренного демона. Он кричал, что все равно прикончит своего врага, и угомонить его не было никакой возможности. С сидевшей рядом проституткой приключилась истерика, и она стала кричать, точно резаная. Потом, слава богу, прибежали слуги Телония и кое-как утихомирили дерущихся; четыре человека загнали Ариакса в угол, а двое выставили из лавки Листодемия, наказав ему больше никогда не попадаться им на глаза.
Когда вновь установилась тишина, Гемонид попросил Ариакса продолжить рассказ. Но хвастун не сразу откликнулся на эту просьбу: сознавая, что взгляды всех присутствующих направлены на него, он медленно встал, злобно огляделся по сторонам и направился к двери, еще не решив: броситься ли догонять своего врага или воспользоваться наличием многочисленных слушателей, чтобы они могли раз и навсегда убедиться, какой он непревзойденный оратор. К всеобщему удовольствию, второе решение возобладало.
– Вот что сказал пастырь народов Агамемнон: «О, ахейцы, много лет прошло в тщетных попытках разрушить стены Трои. Многие из нас погибли в этой войне, многие остались без ног или без рук. Дерево наших судов уже начало гнить, канаты совсем истрепались, а там, на далекой родине, наши жены выходят на берег, надеясь увидеть паруса – те самые паруса, что девять лет назад унесли отцов от детей. Мы потеряли надежду завоевать Илиум, город с широкими улицами, и теперь нам остается одно: либо всем умереть ради прекрасных глаз Елены, либо погрузиться на наши черные суда и возвратиться к родным домам, где мы впервые увидели свет».
По толпе пронесся взволнованный ропот.
– Можете мне поверить, друзья, – продолжал Ариакс, не успел Агамемнон окончить свою речь, как все до единого собравшиеся ринулись к кораблям. Присутствовавшим при этом показалось, будто гигантская волна, о которой складывали легенды,[35] вновь отхлынула от Феры. Все возопили: «Домой! Домой!». И на радостях стали обниматься и плакать. Я тоже кричал и плакал. Действительно, если за девять лет нам не удалось завоевать Трою, то кто сказал, что мы завоюем ее именно теперь, на десятом году войны?!
Чья-то брань заглушила эту последнюю фразу: один из только что вошедших был не согласен с Ариаксом:
