Диего де Торрес принял дневник с благодарностью, ибо по опыту знал, что подобные записи могут хранить ответы на многие вопросы. И по возвращении в Лиму, де Торрес расположился в университетском кабинете, доставшемся ему по наследству от Хосе де Акосты, и безотлагательно приступил к изучению дневника.
Глава 3
Из дневника монаха-иезуита Игнацио де Оканья
Племя мапуче никогда не подчинялось воинственным инкам. Да и мои соотечественники испанцы до сих пор не могут покорить этих сильных духом людей.
Летом 1596 года, когда я и мой верный друг, монах Мартин де Посода, путешествовали по малоизученным землям Западной Аргентины и в одном из приграничных районов, прилегающим к Чили, мы столкнулись с людьми мапуче. Они к нашему вящему удивлению не выказали агрессивности. А, напротив, увидев наши бедные монашеские одежды, пригласили в свою деревню.
Селение мапуче располагалось в горах на ровном плато, окружённом горами. Я сразу же определил, что моим соотечественникам будет трудно его завоевать, ибо селение, а точнее сказать, крепость, обустроена в удобном для обороны месте. Поселение окружал высокий частокол, под его защитой даже маленькая горстка людей могла оказывать достойное сопротивление.
Над частоколом возвышались четыре дозорных башни, я заметил на них часовых индейцев. Стены прорезали небольшие бойницы, из которых можно вести огонь. Сама крепость была окружена глубоким сухим рвом, так что преодолеть его наскоком не представлялось возможности.
Также меня предупредили чётко идти за проводником, ибо территория, прилегающая к крепости, сплошь усеяна ловушками, ямами с остро отточенным кольями, замаскированными тростником, травой и цветами. Это могила для любого всадника, попади он туда.
По мосту, перекинутому через сухой ров, мы миновали хорошо укреплённые ворота и оказались внутри крепости. Дома мапуче были сделаны из местного камня. Они располагалась вокруг небольшой площади, на которой стояли несколько деревянных ритуальных столбов (часто индейцы совершали около них свои обряды, суд и наказывали провинившихся). За столбами виднелся просторный дом, по всей видимости, принадлежавший вождю.
Нас проводили в дом вождя. Пожилая женщина накормила кукурузной кашей, и мы, утолив голод, и вовсе почувствовали себя уверенно. Я хорошо знал язык кечуа, и мне было известно, что мапуче, имея тесные контакты с этим племенем, владеют их наречием. Я поблагодарил хозяйку и попытался узнать её имя. Женщина, увы, не удостоила меня ответом.
Дом разделялся на две части шерстяным пологом, вероятно изготовленным из шерсти ламы. Он распахнулся. Нашему взору предстал крепкий загорелый мужчина, облачённый в длинную тунику, подхваченную кожаным ремнём. Это было первым впечатлением, когда я увидел здешнего вождя. Затем, разглядев индейца наилучшим образом, я отметил, что лицо его, мужественное, хранившее печать ума и мудрости, по-своему красиво. Его чёрные, слегка раскосые глаза цепко впились в нас. Нос, крупный с горбинкой, тонкие тёмно-коричневые губы, волевой подбородок, резко очерченные скулы – всё это подчёркивало его происхождение. Ибо такой внешностью, мог обладать лишь индеец знатного рода.
Волосы мапуче были заплетены в косу. Голову перехватывал широкий кожаный шнур, украшенный серебряными бляшками.
Хозяин жилища не спешил начать разговор.
Тогда я и заговорил с ним на языке кечуа:
– Благодарю тебя за приют и угощение. Могу ли я узнать твоё имя?
Тот удивился и ответил:
– Я вождь здешнего племени мапуче. Имя моё Гуалемо. Ты, монах, видно давно обосновался в наших краях, если знаешь кечуа.
– Да, почтенный вождь. Я много лет странствую по Перу. Ещё молодым я прибыл сюда, а недавно мне исполнилось сорок шесть лет. И больше половины жизни я провёл среди индейцев, неся слово божие и истинную католическую веру, – ответил я.
Вождь усмехнулся.
– Истинную веру, говоришь, монах! Это твоя вера в Христа, распятого на кресте, велит испанцам уничтожать наш народ?! А как же ваша заповедь: не убий?
Я крайне удивился теологическим познаниям индейца.
– Откуда ты знаешь христианские заповеди? – спросил я.
– Ты не первый монах, который посещает наше селение. Одного из них я приказал убить, ибо он шпионил в пользу испанцев. – Ответил вождь и воззрился на меня своим цепким взором.
– Я – не шпион губернатора Ллойлы, – сразу же признался я, ибо вовсе не хотел быть принесённым в жертву местным богам.
– Ты знаешь Ллойлу? Этого сына вонючки? – надменно спросил вождь.
Хотя я и знавал губернатора, потомка Игнацио Ллойлы (правда, я никогда не считал его сыном вонючки) первого генерала нашего ордена, но никогда не разделял его взглядов. Губернатор отличался необычайной жестокостью, как по отношению к своим подчинённым, так и местному населению.
– Увы, мне приходилось сталкиваться с ним несколько раз. Я пытался призвать губернатора к милосердию, но тщетно. Этот человек слишком жесток и развращён властью, – не побоялся высказаться я вождю.
Его губы тронула едва заметная улыбка.
– Ты не боишься осуждать испанца, своего соотечественника… – заметил вождь.
– Нет. Не боюсь… Он ослеплён властью и опьянён кровью, – ответил я.
Гуалемо сделал жест рукой, означавший, что удовлетворён ответом.
– Племя мапуче – единственное в Перу, не подчинившееся испанцам. Даже инки, под пятой которых находились аймара, кечуа и чачапойя прекратили борьбу. Наша борьба длиться почти сто лет. И я уверен, что мы выстоим… – гордо произнёс вождь и добавил: – Вас проводят в один из домов. Там вы сможете отдохнуть, а если захотите, то остаться на некоторое время. Я уверен: вы – не шпионы.
После этих слов вождь скрылся за пологом. Появилась пожилая женщина, она проводила нас в один из домов, стоявших на отшибе селения, которому суждено было стать нашим временным пристанищем.
Вечерело. Солнце садилось, окрашивая горы в бледно-розовый цвет. Отчего-то я вспомнил Испанию и розы, которые любила моя матушка, так безвременно оставившая этот мир. Цвет заката напомнил мне об прекрасных цветах.
Войдя в жилище, мы огляделись. Обстановка была более, чем скромной. Посредине стоял очаг, вокруг него, на земляном полу, лежали шкуры животных. В углу был свален нехитрый скарб. Я порылся в нём и извлёк лучину с огнивом (явно испанским) в надежде разжечь свет и хоть немного уделить внимание написанию своего дневника.
Мой верный спутник Мартин, помолившись, приступил к уборке помещения. Я же устроился поудобней, достал из походного мешка чернильницу, перо, дневник (кожаная обложка которого уже изрядно потёрлась) и приступил к записям.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
