Эту романтическую идиллию перерывает приход старика, того самого, что спас нас с Нефедовым от расстрела. Опираясь на кривую палку, он с ворчанием вваливается в комнату, ковыляет к лежанке. Телли сразу становится деловитой, убирает тряпицу, подхватывает пустой горшок и спешит к выходу. Я вздыхаю.
Старик сдергивает с меня шкуру, проводит кривым пальцем по груди, проверяя, хорошо ли я намазан. Кажется, он остается доволен работой Телли. Не переставая ворчать, он своей кривой палкой снимает с крюка под потолком один из черных комков, при ближайшем рассмотрении оказывающийся куском сыра, густо обросшего плесенью.
Не успев удивиться, я с ужасом смотрю, как старик, ловко выхватив из-за пояса нож, нарезает сыр на пластинки, стараясь не повредить плесень. По комнате распространяется зловоние. Он что, собирается есть эту гадость?
Оказывается, нет. Сыр предназначен для меня. Бесцеремонно сунув пальцы мне в рот, старик оттягивает нижнюю челюсть и запихивает кусочек сыра едва ли не в горло. От жуткой горечи перехватывает дыхание. Я пытаюсь выплюнуть странный деликатес, но мой мучитель не дает этого сделать. Он жесткой ладонью зажимает рот, вращает глазами и что-то гневно выкрикивает.
– Не сопротивляйся, – доносится до меня голос Нефедова. – Делай как он говорит, если хочешь выжить.
С невероятным трудом прожевываю сыр, стараясь не думать о плесени. Глотаю. Старик поит меня из глиняной кружки каким-то отваром, грозит черным пальцем и уходит.
Мы остаемся с Нефедовым вдвоем.
– Что… что это за дрянь? – спрашиваю я.
– Антибиотик. Точнее, Пенициллиум крустосум, плесень, из которой наш микробиолог Зинаида Ермольева в сорок втором году выделила пенициллин, – Нефедов присаживается рядом со мной, улыбается. – Риши называет его «божьей шерсткой».
– А нормальных лекарств здесь что, нет?
– Здесь, Артем, ничего нет. Ни лекарств, ни электричества, ни связи, ни газет. Средневековье.
– Так бывает?
– Как видишь.
– Но кто эти люди? Ты говорил – какие-то калаши…
– Маханды. Они называют себя махандами. И они действительно родственны калашам, но живут обособлено. Ладно, об этом потом. Лучше скажи, как себя чувствуешь?
– Да вроде ничего. А девушка, Телли, она…
– И об этом потом, – Нефедов чуть ли не с отеческой улыбкой поправляет на мне шкуру. – Тебе действительно нельзя много разговаривать. Отдыхай, поправляйся. Я буду навещать тебя. А сейчас спи.
Я хочу попросить его сказать Телли, что буду рад увидеть ее снова, но не успеваю и проваливаюсь в сон.
С момента нашего несостоявшегося расстрела прошла неделя, целых семь дней. Я их почти не помню, потому что все эти дни спал или находился в беспамятстве. А старик с заплетенной в косы бородой тем временем боролся за мою жизнь. Боролся и вроде как победил.
Старика зовут Риши. Нефедов сказал мне, что это переводится как «мудрец». Риши – не имя, а прозвище. Свои настоящие имена маханды никогда не произносят, чтобы не навлечь на себя гнев духов.
Я уже два раза выходил из дома Риши, опираясь на плечо Телли. Маханды всякий раз встречали меня громкими криками, выражая свою радость по поводу выздоровления такого уважаемого человека, как Пилилак.
Пилилак – это я. Великий чародей и пророк, облаченный в белые одеяния. Я всякий раз являюсь с гор в сопровождении безволосого слуги, когда для народа махандов наступает час испытаний. Последний раз я спас племя, указав ему дорогу в укромную горную долину у горы Буй-сар. Это было почти сто пятьдесят лет назад…
Легенду о пророке Пилилаке и лысом слуге мне пересказал Нефедов. Я долго смеялся – надо же, оказывается, нам спас жизнь обыкновенный медицинский халат! Но потом мне стало не до смеха. Это пока маханды лечат меня и оказывают всяческие почести. А потом от пророка Пилилака потребуют чуда. Что тогда делать?
– Не переживай раньше времени, – успокаивает меня профессор. – Вот оклемаешься окончательно – и будем рвать когти. Хотя, конечно, эти маханды – настоящее чудо. Открытие века, без дураков. Будь моя воля, я бы тут остался на год. Это же невероятно: неизвестный науке этнос, и не в джунглях Калимантана или Амазонии, а буквально под боком! Язык, мифология, обычаи, быт – у них до сих пор в ходу аутентичные вещи шестнадцатого века!
Мне тоже не хочется уходить от махандов. И причина тому, конечно же, вовсе не этнография. Причина носит шапочку, расшитую лазуритом и бирюзой и зовут ее Телли.
Глава пятая
Телли
…Мы встречаемся почти каждый день – то на улице между домами, то на площади у источника, то в доме ее отца, невысокого, очень подвижного мужчины, князя Атхи. Встречаемся, обмениваемся взглядами, улыбаемся – и все. Почему? О, тому есть масса причин!
Во-первых, она – дочь князя, а я – пророк. Мое дело – сидеть в душных помещениях со старейшинами племени и через переводчика Нефедова вести бесконечные разговоры о прошлом и будущем, изрекая время от времени мудрые мысли. Эти самые мудрые мысли я беззастенчиво черпаю из коллективной памяти русского народа, где они хранятся века в виде поговорок. На махандов поговорки производят неизгладимое впечатление. «У семи нянек дитя без глаза», в вольном переводе Нефедова прозвучавшее как «Каждый должен заниматься своим делом и тогда в селении не будет одноглазых детей», стало фразой недели. Вождь даже велел высечь эти слова пророка Пилилака на стене Пещеры предков.
Во-вторых, я не знаю языка махандов, а Телли не знает русского. Общаться же с любимой девушкой через переводчика смешно и глупо. То, что я люблю Телли, я понял после первой нашей встречи. То, что язык махандов мне не выучить и за год, понял совсем недавно. Это очень странный язык. Нефедов, который сам изъясняется на нем через пень колоду, утверждает, что, скорее всего, на таком разговаривали древние индоевропейцы.
– Если бы не санскрит, я бы тоже был как глухонемой, – растолковывает мне профессор. – Но в языке махандов почти все слова имеют санскритские корни. Точнее, наоборот: санскрит, скорее всего, произошел от махандского. Язык очень архаичный. Возможно, один из первых языков на земле. Но это вовсе не значит, что он прост для изучения. Я насчитал четырнадцать спряжений глаголов – и, судя по всему, это не предел.
Нефедов действительно изучает махандов. Он постоянно пишет что-то в свою записную книжку. В какой-то момент князю это не понравилось и мне пришлось растолковывать ему, опять же через профессора, что мой слуга обязан вести записи – такова воля пророка Пилилака.
Что такое «вести записи» махандам объяснять не надо. Они имеют свою письменность, в их алфавите сорок четыре буквы, напоминающие руны. В Пещере предков хранятся кожаные скрижали – свитки с письменами, повествующими об истории народа махандов. Нефедов готов отдать руку за право хотя бы одним глазком взглянуть на эти свитки. Но ему, как слуге, не положено входить в пещеру. Зато там побывал я. Для науки, это, конечно же, совершенно бесполезно.
В девятнадцатом веке маханды жили бок о бок с калашами, еще одним народом непонятного происхождения. И калаши, и маханды – язычники, и местные мусульмане со временем открыли на них настоящую охоту. Калаши первыми ушли в труднодоступные районы Гиндукуша, где живут и поныне. Нефедов утверждает, что сегодня их осталось чуть более шести тысяч. Все калаши светлоглазые, с европейскими чертами лица. Сами себя они считают потомками воинов Александра Македонского.
С махандами все сложнее. Этот народ принял на себя основной удар исламских фанатиков. От полного истребления племя спас пророк Пилилак, который вывел его к горе Буй-сар. С тех пор маханды полностью отгородились от мира, убивая всех чужаков, которые пытаются проникнуть в пределы их владений.
В отличие от афганцев и пакистанцев маханды пользуются мебелью – столами, стульями, кроватями. Нефедов считает это очень важным моментом для понимания корней этого народа. Еще он старательно срисовывает орнаменты махандов. Вышивки на женских платьях, узоры на поясах мужчин, резьбу на столбах и балках жилищ – все это профессор тщательно копирует в свою книжечку.
