Читаем без скачивания Хороший немец - Джозеф Кэнон

— Я понесу твою камеру.

— Ты не пройдешь. Специальный пропуск, — прибавила она, показывая свой.

— Пройду. Состроишь им свои голубые глазки. Русские все равно не умеют читать по-английски. Давай, Лиз.

— Ее нет в Потсдаме, Джейк, — сказала она, глядя на него.

— Я не могу сидеть тут, ничего не делая. От этого только хуже. Все равно мне надо собирать материал.

— Мы будем только снимать, и все.

— Но мне надо туда попасть. Хоть посмотрю. Все лучше, чем это, — сказал он, демонстрируя листок с пресс-релизом. — Ну же. А потом я тебя угощу, как договаривались.

— У меня были предложения и получше.

— Откуда ты знаешь?

Она рассмеялась и встала:

— Встречаемся у входа в пять. Если что, я тебя не знаю. Понял? Я не знаю, как ты попал в джип. Если тебя вышвырнут, это будет тебе уроком.

— Ты настоящий друг.

— Ага. — Она передала ему камеру. — Кстати, они карие, а не голубые. Если ты не заметил.

За рулем был еще один фоторепортер, так что Джейк втиснулся на заднее сиденье, где лежало оборудование, откуда мог наблюдать, как волосы Лиз развеваются на ветру рядом с флажком на антенне. Они поехали на юг, в сторону Бабельсберга, по старой дороге к киностудии. Первый русский часовой попался им на мосту Ланге Брюке. Он взглянул на пропуск водителя, делая вид, что понимает английский, и, махнув автоматом, разрешил ехать дальше.

Весь город был оцеплен. Шеренги русских солдат стояли через равные интервалы вплоть до самой Вильгельмплац, которой, судя по всему, больше всего досталось от бомбардировок. За площадью они свернули и поехали по назначенному маршруту вдоль Нойер Гартен. Большие виллы, обращенные к парку, выглядели пустыми, но нетронутыми — уцелевшие счастливчики. После Берлина здесь была тихая гавань, будто и не случилось войны. Джейку казалось, что сейчас он увидит, как привычные старушки в шляпках выгуливают собачек по симметричным тропинкам. Но вместо них по берегу озера стояли русские солдаты с автоматами, точно в ожидании атаки амфибий.

Цецилиенхоф был в конце парка. Громадина биржевого тюдора с кирпичными трубами и освинцованными окнами — неожиданный кусочек Суррея на берегу Юнгфернзее. На въезде в парк часовые, еще более угрожающе учтивые, но такие же невнимательные, как и часовой на мосту. Затем длинная гравийная дорога к переднему двору, где американская военная полиция и британские солдаты перемешались с русскими хозяевами. Они припарковались подле шеренги официальных черных автомобилей. Через ворота во внутреннем дворе увидели сотни красных гераней, высаженных в форме огромной советской звезды — хвастливая демонстрация прав собственника, — но прежде чем Лиз смогла ее сфотографировать, офицер связи направил их вокруг здания на газон, раскинувшийся перед озером. Здесь, на террасе возле садика с фигурно подстриженными деревьями, были выставлены для фотосъемки три плетеных кресла. Небольшая армия фотографов и кинодокументалистов была уже на месте. Покуривая и расставляя штативы, они нервно посматривали на патрули.

— Раз ты здесь, давай помогай, — сказала Лиз, передавая Джейку две фотокамеры, а сама взяла третью. Охранник подошел и проверил ящики.

— Ну, и где они?

— Вероятно, прихорашиваются напоследок, — сказала Лиз.

Он представил, как Сталин перед зеркалом приглаживает волосы на висках, чтобы таким остаться в истории.

Оставалось только ждать. Джейк рассматривал здание: громадные эркеры, выходящие на озеро, — очевидно, конференц-зал, множество труб с кирпичным узором — не сосчитать. Но в них никакого сюжета, одна архитектура. Газон подстригли, живые изгороди подравняли — все аккуратненько, похоже на декорации, выставленные вдоль павильонов звукозаписи в Бабельсберге. В нескольких милях отсюда женская бригада сбрасывала трупы в тележку. А здесь с озера дул легкий ветерок, волны крошечными отражателями пускали солнечные блики. Чудесный вид. Интересно, подумал он, ходил ли кронпринц Вильгельм через газон с полотенцем в руке к озеру, чтобы окунуться поутру. Но прошлое казалось таким же невероятным, как и расческа Сталина. Теперь никаких парусных лодок — только русские часовые выстроились у кромки воды, положив руки на оружие.

Первым на террасе появился Черчилль. В форме цвета хаки, с сигарой в руке, разговаривает с группой помощников. Затем Трумэн. Самодовольный, в сером двубортном костюме, перешучивается с Бирнсом и адмиралом Лейхи.[35] И наконец, Сталин в ослепительно белом мундире, в окружении охраны — натуральный гном. Несколько неформальных снимков, пока они обменивались рукопожатиями. Затем суета, пока рассаживались. Помощники обступили их, помогая занять места. Черчилль передал солдату сигару. Трумэн сел, одергивая пиджак, чтобы не задрался. Интересно, места распределили заранее? Трумэн сидел в середине, поблескивая металлической оправой очков всякий раз, когда поворачивал голову то к одному, то к другому. Все непринужденно улыбались, как будто позировали для группового снимка на встрече школьных друзей. Трумэн закинул ногу на ногу, показав пару шелковых носков в рубчик. Защелкали фотокамеры.

Джейк обернулся, услышав крик. Резкий, по-русски. Что там еще? Кричал солдат на берегу озера, тыча пальцем в воду. Неожиданно зашел в озеро прямо в сапогах и снова позвал на помощь. Некоторые помощники на террасе глянули в сторону озера, затем вновь повернулись к фоторепортерам, недовольные, что их прервали. Джейк завороженно наблюдал, как русские солдаты начали подтягивать к берегу тело. Еще один труп, утопленник, как те, в Ландверканале. Однако на сей раз в военной форме, но с такого расстояния не поймешь, чьей. Пожалуй, поинтереснее, чем трубы. Он пошел по газону.

Его никто не остановил. Часовые бросили посты и бежали к трупу, озадаченно посматривая в сторону дворца в ожидании распоряжений. Первый солдат, мокрый по колено, вытаскивал тело на илистый берег. Бросив безжизненную руку утопленника, солдат для удобства ухватил его за ремень и, резко дернув, последним рывком вытащил труп на траву. Ремень внезапно лопнул, и Джейк увидел, что это не ремень — что-то вроде патронташа, разорвался, извергнув содержимое. Ветер с озера подхватил бумажки и погнал по газону. Джейк замер. Не бумажки — деньги, банкноты взмывали вверх и плавали в воздухе сотнями крошечных бумажных змеев. Полное небо денег — сюрреально.

Русские на мгновение потрясенно замерли, а затем ринулись за банкнотами, выхватывая их из воздуха. Новый порыв ветра унес деньги выше, и охранники стали подпрыгивать, из солдат превратившись в изумленных детей, хватающих конфеты. Все на террасе встали, глядя на берег. Несколько русских офицеров побежали наводить порядок, разметая банкноты, усеявшие газон. Они орали на охрану, но их никто не слушал, все кричали друг на друга, гоняясь за летающими бумажками, топали по земле, чтоб удержать банкноты, рассовывали их по карманам. Куча денег разлетается, точно конфетти. Джейк поднял одну. Оккупационные марки. Сотни, может, тысячи. Куча денег.

Теперь и фоторепортеры, сломав ряды, тоже неслись к озеру, пока русские офицеры не развернулись, наставив на них штыки. Но Джейк уже был там. Он подошел к утопленнику. Американская военная форма. Порванный пояс с деньгами валялся в грязи. Часть банкнот плавала в воде. Но что он тут делал? Плыл в русской зоне к самому охраняемому газону в Берлине. Джейк опустился на колени рядом с трупом. Мертвенно-бледное, опухшее от воды лицо. С шеи вбок свисает цепочка с номерным знаком. Он протянул руку — взглянуть на личный знак, но замер, отпрянул. Не надо. Это не просто какой-то солдат. Шок опознания трупа. Парень из франкфуртского самолета, в страхе цеплявшийся за сиденье так, что костяшки побелели. Сейчас пальцы его безжизненно вытянулись, сморщились.

И тут, оцепенев, Джейк заметил пулевое отверстие, темную свалявшуюся ткань в том месте, где была кровь. За его спиной еще орали русские, но Джейк вдруг снова очутился в одной из комнат в Чикаго, среди полной разрухи. Глаза открыты. Сапог только один, другой сполз в воде. Когда наступила смерть? Он пощупал челюсть. Крепко сжата. Но коронера — посоветоваться — рядом не было, некому снять отпечатки пальцев. В спину грубо ткнулось дуло.

— Шнель, — скомандовал русский. Явно все, что он знал по-немецки.

Джейк поднял взгляд. Другой солдат наставил на него автомат, знаком веля уходить прочь. Пока он стоял, еще один солдат схватил камеру, сказав что-то по-русски. Первый снова ткнул дулом, пока Джейк не поднял руки и не повернулся. На террасе Большую Тройку спешно уводили в дом. Только Сталин стоял как прикованный, оценивая обстановку, — лицо тревожное, как у того, на ступеньках Рейхсканцелярии. В воздухе резко грохнул ружейный выстрел. Из камышей вспорхнули птицы. Люди на террасе замерли, потом быстро ушли в здание.