Туман сложился в пространство, в гул летящего самолета. Двое крепких людей деловито выталкивали третьего в открытый люк. Мелькнуло перекошенное страхом лицо, рука цеплялась за стойку, скользила.
– Нет! Товарищ Сталин не бросит человека! Не верю!
Один из толкавших засмеялся, ногой толкнул Скоблина в лицо. Мелькнуло и мгновенно исчезло крутящееся распластанное тело на фоне далекой земли.
– Это Испания… – тихо уточнил Вальтер. – Скоблина убьют агенты энкавэдэ, главный из них – Эйтингон.
– Действительно… – беспощадно произнес Есаул. – К чему им отработанный агент? Свое дело он сделал… к чему свидетель?
– Но такова была бы судьба Скоблина, если бы вы пошли на провокацию. Если бы вас похитили и вывезли в эсэсэсэр на теплоходе «Мария Ульянова», содержали бы в тюрьме энкавэдэ на Лубянке. Теперь вы предупреждены, и у Скоблина – другая судьба.
– Другой конец, это точно, – энергично кивнул Есаул. Миллер поморщился.
– Организатор вашего похищения тоже кончит нехорошо… Зовут его Абрам Аронович Слуцкий…
Туман сложился в образ большого кабинета, где двое людей под портретом Сталина удерживали третьего. Этот третий плевался и лягался, пока к нему не подошли сзади, не сунули чем-то блестящим, маленьким в спину. После этого человек начал хрипеть и оседать, а остальные отпустили его, стали говорить между собой и улыбаться. Подошедший последним бросил на стол стеклянный маленький шприц, потащил из кармана папиросу… Труп со стуком повалился на ковер. Невероятность сцены подчеркивало то, что все четверо – и убитый, и убийцы были в форме энкавэдэ.
– Чем это его?
– Инъекция цианистого калия… Нарком Ежов убрал еще одного свидетеля… А то вас вот похитил, архив Троцкого в Париже похитил…
– В общем, никто хорошо не кончил, – усмехнулся Есаул. – Неудивительно – в таких делах свидетелей не оставляют!
– А жена Скоблина, Надежда Плевицкая – она тоже агентесса энкавэдэ? Будет участвовать в похищении… Плохо кончит…
Голос Миллера прервался с вопросительной интонацией.
– Да. Ее осудил бы французский суд на двадцать лет каторги за участие в вашем похищении, она умерла бы через три года в тюрьме.
– Государь назвал ее «курский соловей»… – скупо усмехнулся Миллер. – Что делает с людьми наша эпоха!
– Вы бы про себя лучше спросили! – возмущенно бросил Есаул, и Петя приготовился показать, как в подвале связывают проволокой руки Миллера, как ему стреляют в затылок. Миллер отмахнулся тыльной кистью руки.
– Не надо… Мой конец в таком раскладе понятен. Повесят?
– Расстреляют во внутренней тюрьме энкавэдэ.
– Один черт, хоть расстрел и приятнее.
– Но это ведь только в том случае, если бы вы поддались на провокацию. Теперь у вас будет другая судьба, другой конец.
– Тем более, видеть их не хочу. Будет, что Господь даст.
Миллер отхлебнул из стакана так же хладнокровно, словно ему показали не похищения и страшные смерти, а комедию или веселый танец.
– Вы оказали нам огромную услугу… Мне лично, понятное дело, но и всем нам. Что вы хотите за нее?
– Пока ничего…
– Но настанет день, и вы что-то обязательно попросите.
Миллер не торговался, он просто констатировал факт. Наверное, жизнь в эмиграции быстро учит, что бесплатных услуг не бывает.
– Возможно… Но скорее всего – мы ничего не попросим. Вы – союзник, вам необходимо помогать.
Звякнула ложечка в стакане.
– Евгений Карлович, нам пора.
– Вовка-казак отвезет вас.
– Пусть лучше Вовка-казак отвезет вас домой. Мы бы хотели прогуляться.
Есаул пошел проводить. На лестнице он неуверенно спросил, можно ли научиться видеть будущее. Голос в темноте звучал так робко, что Петя невольно заулыбался.
– Этому как раз и учат в Шамбале… учат не всех, надо иметь врожденные способности.
Есаул тяжко вздохнул; было видно, он бы многое отдал за такой дар.
По понятиям Пети, стоял еще совсем ранний вечер. Закат погас давно, хотя еще и десяти часов нет по местному времени. Но ведь это юг, темнеет рано. Париж лежит южнее Киева, почти что на широте Крыма.
Давно загорелись фонари. Улицы вечернего Парижа шумели, общались, плясали. Пялились на прохожих бездельники из стеклянных веранд кафе. Они сидели там на виду, в электрическом свете, и пялились на прохожих – тоже хорошо видных под электрическими фонарями.
Шумные бульвары с ярко освещенными верандами сменялись пустыми темными улицами, иногда неприятно-тесными, с далекой узкой полоской звездного неба высоко-высоко над головой.
– Большинство парижан уже спят, – комментировал Вальтер. – Мало кто в такое время еще торчит по кафешкам. А вот лучше скажи мне – я так понимаю, на русскую эмиграцию рассчитывать совершенно невозможно?
– Как на вооруженных людей – еще рассчитывать можно, да и то не всегда. А как на политическую силу – ты же сам видишь, что нельзя.
– Трагичные они… Им невольно хочется помочь.
– Мне тоже… Но как им поможешь? Если произойдет переворот, которого мы хотим, они смогут вернуться на родину… Те, кто захочет.
Какое-то время шли молча.
– А еще я думаю, Петер, что из всех даров Шамбалы самый дорогой – это как раз умение видеть будущее. Это огромная сила.
Петя кивнул.
Вальтер еще спросил, нет ли у Пети ощущения опасности. А этого ощущения как раз и не было… не было даже в самых узких и на вид вроде бы опасных улицах.
Только выйдя на последнюю площадь, Петя понял – у него появилась новая сильная потребность: внимательно осмотреть улицу перед домом Профессора, а потом уже выходить на открытое пространство. Впрочем, какие-то люди полудремали в подворотне. Петя заметил их в последний момент, вздрогнул… А люди без улыбки кинули по два пальца к околышу своих фуражек.
– Здравствуйте…
Люди молчали. Просто смотрели и молчали, когда друзья прошли мимо них в полутемный, душно пахнущий подъезд.
Глава 5
Коварный враг, и что ему надо
В квартире давно легли. Профессор в теплом халате поверх роскошной сине-красной пижамы раскладывал на столе какие-то папки. Рыжий котище Норманн ходил рядом.
– Ага! Рад вас видеть… приключений не было?
– Не заметили…
Профессор энергично кивнул.
– На Франсуа можно положиться. Исключительно надежный человек. Ну вот… Я вам тут подготовил кое-что… Вы ведь будете работать ночью?
– У нас и нет другого времени…
– Я знаю: когда французы ложатся спать, у русских просыпается желание пойти к ним в гости… Поразительная способность к ночной жизни! Я не в силах составить компанию, сплю на ходу… Если будет что-то нужно, будите, но лучше подождите до утра. Мы уже поужинали, но Жаннета подаст кофе, круассаны, и вообще располагайте ею.
Профессор властным жестом положил руку на плечо Жаннеты, подтолкнул, словно предлагал Пете – «забирай». Улыбка у него стала двусмысленная. Жаннета потупилась так «скромно», что даже невинный Петя понял многое.
Больше всего Пете хотелось немедленно раскрыть положенные на стол папки… Но и Жаннета, входившая в кабинет, приносящая еду, щебетавшая на незнакомом языке, влекла его к себе неудержимо. Девушка по-прежнему была одета в то же полосатое платье горничной, но теперь из-под платья торчала полоска светлой ткани. Жаннета улыбалась несколько сонно, но призывно.
– Петер… Она спрашивает, вкусный ли кофе?
Петя улыбнулся скорее натужно-мученически, чем весело. Кровь так звенела в ушах, что парень еле слышал слова друга.
– Петер… Тут за столом двум человекам уместиться непросто… Ты отдохни пару часов, а? Подремли.
Вальтер уселся за столом, включил настольную лампу. Он словно бы весь ушел в чтение.
Не только за столом, читать отлично можно в кресле у журнального столика. Жаннета включила торшер около кресла и убрала верхний свет. Кабинет сделался еще интереснее: ряды книг словно уплывали в полутьму, снопы электрического света вырывали плоские поверхности столов из этого таинственного полумрака.
Папок две. Взять, положить на журнальный столик… Но Жаннета проходит рядом, что-то говорит, касается лица воздух, прошедший через ее легкие, упирается в плечо ее упругая грудь, и чувствуется – ничем ее грудь не стеснена, кроме двух слоев тонкой ткани. Она проходит, встает у дверного косяка, смотрит призывно и ласково.
– Я сейчас… – произнес Петя неуклюже. Вальтер даже не пошевелился.
Так же неуклюже Петя прошел к девушке… Та уже выскользнула в коридор и ждала его в полной темноте. Мгновение Петя просто стоял, остро ощущая – совсем рядом стоит, дышит, ждет его девушка. Он протянул руку… и тут же кисть сжала маленькая шершавая ладошка. Эта ладошка знала, что делать: быстрым жестом поднесла руку Пети к своим губам. Парня словно обожгло в месте, где ладони коснулись влажные мягкие губы. Опять стало жарко внутри, сделалось трудно дышать, сердце мягко колотилось о ребра.
