на то, что враг с другого берега убил вчера их командира, они не собирались отступать. Те, кто был в воде, продолжали переть вперёд, подняв над головой вещи и оружие. А те, кто не успел сунуться в воду, пытались переправиться параллельно, поближе к нашему лагерю.
Такого безобразия я допустить не мог! Кто бы там ни схлестнулся с японцами, за всё время с их стороны по нам не вылетело ни одной пули. И пусть это не повод считать их друзьями, но, возможно, они хотя бы более вежливые и обходительные враги, чем японцы?
— Дротики! Всем взять дротики! — приказал я. — Кидайте в японцев, которые пытаются переправиться слишком близко к нам!
Дротики мы бросали так себе… Нет, наловчились, конечно, за последнее время. И получалось даже неплохо… Но это всё — так, на уровне любителей. Зато дротиков у нас было много, и жалеть мы их не собирались.
Конечно, пришлось выдержать недовольные взгляды и шепотки за спиной, что я помогаю одним врагам против других… Но пусть шепчутся! Победим — и мне простят всё. Проиграем… Ну так мне уже будет плевать! Такую ошибку мне банально не простят.
Главное — цель была достигнута. Когда первые японцы подобрались на расстояние броска, в воздух взлетела сотня наточенных палок, обрушившись на врагов в воде. И пусть убить удалось лишь десяток… И что? Я же говорил, что дротиков у нас много? Ну вот…
Через десять минут японцы не выдержали, отступив подальше от нашего лагеря. Теперь они рвались лишь по краю переправы, по шею в ледяной воде — и гибли десятками.
— А ведь на том берегу не только ружей мало. Народу-то у них тоже немного… — неожиданно сказал отец Фёдор.
— С чего это ты так решил, отец? — удивился Балард.
— А ты сам глянь! Сначала стреляли из пяти винтовок. Сейчас по тем, кто близко к берегу, из ружей садят. Ружей там тоже немного. А почему лучников-арбалетчиков нет? Должны же быть!
В этот самый момент трое японцев сумели выбраться на берег, и с другой стороны песчаного языка ударили болты. Много болтов.
— А они, отец, решили поближе япошек подпустить! — догадался я.
— Ну да… Ну да… — покивал священник.
Он явно был несогласен с моими выводами. Но не спорить же на глазах у всех? Мы с отцом Фёдором были, по сути, двумя лидерами, за которыми шли люди. Я официально возглавлял группу, он — неофициально. Верующих у нас хватало. А тут целый священнослужитель, хоть и ортодокс. Других-то нет. Так что спорить нам никак было нельзя.
А бой, тем временем, подходил к концу. Это было хорошо видно. Японцы уже не так уверенно пёрли в воде, да и среди тех, кто на берегу, завязался какой-то спор… Похоже, все камикадзы у них закончились. Остались обычные люди, которые не желали лезть в воду и под пули.
Пусть даже их враги с того берега иногда промахивались… Но — иногда! Они стреляли в темноте, издалека, быстро — и всё равно попадали. Я-то по жизни успел пострелять: понимаю, о чём речь идёт. С того берега били настоящие профи!
И японцы растеряли весь пыл. Вот один отряд начал отступление, вот за ним потянулся второй отряд… А вскоре и вся их немалая армия начала отходить. Они не бежали, нет. Просто отступали, чтобы не гибнуть на проклятой переправе. И, надо сказать, я им немного завидовал.
Моя группа никуда отступить не могла…
Дневник Листова И. А.
Триста двенадцатый день. Парле ву инглиш?
— Как там начать-то? — я обернулся на свою группу поддержки, но подсказывать мне никто не спешил.
Разве что Мелкий сделал глубокомысленное лицо, а потом выдал:
— Спроси у них… Типа, парлят они по франсе? — посоветовал он.
А я чего-то слегка переволновался… И даже повернулся к пришлым, уже открыв рот, но Кострома громким шёпотом подсказала:
— Какое франце? Блин! Ду ю спик инглишь! Вот что спрашивать надо!
— Точно! — обрадовался я и громко крикнул: — Дую… Дую спикь инглишь?
— Йес. Уи ду!
— Вот, видите… Они говорят по-английски! — радостно сообщил я своим.
— А ты? — с подозрением уточнил Дунай.
— Я?.. Нет, не говорю. А что, никто английский не знает? — радостное выражение на моем лице слегка оплыло.
И продолжало оплывать по мере отрицательных ответов моих спутников…
Пока не превратилось в грустную рожицу.
— У меня автопереводчик стоял! — ковыряя землю носком ботинка, призналась Кострома.
— У всех военных стоял! — бодро подтвердил Сочинец, отводя взгляд.
— Я, конечно, могу спросить, где тут аэропорт или туалет… Но переговоры?.. — пожав плечами, усмехнулся Пилигрим.
Пришлось поворачиваться к лагерю пришлых. И сообщать им горькую правду:
— Проблемс!.. Ви донт!.. Не говорим!
— Ну и ладно! — ответили оттуда густым басом. — Давай по-русски, сын мой!
На телегу, рядом с человеком, который вышел нам навстречу — видимо, главой этой группы — выбрался колоритный мужчина.
Он не был старым — наверно, не больше тридцати пяти. Но окладистая борода и тёмный балахон делали его сразу как-то серьёзнее, старше…
— О, ваще чот круто! — обрадовался Мелкий. — Это ж поп! Всамделишный!
— Не «поп», а отец Фёдор! — поправил его мужчина в балахоне, не особо напрягая голосовые связки, в то время как нам приходилось кричать. — Вы кто такие?
— Ага-ага… Я вас не знаю… Идите на… — пробормотал себе под нос Пилигрим.
— Меня зовут Вано! — старательно улыбнувшись, представился я.
И снова открыл рот, чтобы продолжить приветственную речь… Но был невежливо послан.
Почти теми же словами, что предполагал Пилигрим.
— Будем знакомы, сын мой, и до свидания! — махнул рукой отец Фёдор, в то время как мужчина, вышедший первым, пытался чего-то от него добиться.
— Жаль, на, что вы уже уходите! — неожиданно крикнул Мелкий. — Но, кароч, на всякий случай… Там, на севере — японцы!
— И что? Нам не туда! — отмахиваясь от вопросов своей группы, пробасил отец Фёдор.
— А! Так вы на восток? Так там африканцы и азиаты! Они ваще чот недобрые… — покивал Мелкий, указав пальцем на Хир-Си. — Вон, нашего чёрного другана оттуда выпнули! Вы, типа, в ихнюю тусовку походу не впишетесь!
Хир-Си напряг бицепсы — к слову, они у него, как мои ноги — и сделал страшное лицо.
