Читаем без скачивания Да, я там работал: Записки офицера КГБ - Е. Григ

За очень редким исключением иностранцы, за которыми нам приходилось «топать», принадлежали к достаточно обеспеченным кругам: дипломаты, коммерсанты, туристы, сотрудники авиакомпаний были нам интересны еще и потому, что, наблюдая за ними, мы учились многим полезным вещам, до сих пор большинству из нас малоизвестным: как открыть дверь автомобиля для дамы и помочь ей выйти из машины, как вести себя в ресторане, театре и мало ли где еще… Немало «наружников», особенно женщины, стали завзятыми театралами — иностранцы часто «водили» нас в Большой и другие театры. Мы научились понимать разницу между плохой и хорошей одеждой (особенно легко можно было тогда отличать американцев — длинные пиджаки с двумя шлицами, коротковатые брюки, просторные добротные ботинки «оксфорд», рубашки с пуговками на воротнике — баттн даун). Умиляли американские старушки пенсионерки, на старости лет решившие посмотреть мир, — голубоволосые, с тщательно наведенным макияжем, энергичные. Любой можно было в разное время дня дать от 20 до 80-ти…

Хорошо помню, как впервые в Москве выступал американский балет на льду — «Холидей он Айс». О подобном зрелище в Союзе мало кто слышал, и выступления американцев произвели фурор, который наша пресса, как всегда, либо обходила молчанием, либо что-то вынужденно цедила сквозь зубы. Мы вели слежку за кем-то из администрации балета и, помимо всего прочего, сидели и на всех представлениях.

Ни разу мне не было скучно — олимпийский чемпион Дик Баттон, танцовщик Арнольд Шода, полноватая блондинка Джоан Хилдофт, от которой стоял стон на местах, занятых представителями южных республик, были супермастерами своего дела… А костюмы? А кордебалет? А музыка Гершвина, Керна, Берлина, Эллингтона? А главный хореограф Мэри Карр, женщина необыкновенной красоты и сложения, в которую я тут же (конспиративно, конечно) влюбился?

Наши «критики» особо прохаживались на счет девушек из кордебалета: дескать, часто падают на льду. Да как же тут было не падать, когда каждый день давалось три представления, а после вечернего, последнего, кордебалет почти в полном составе брали в плен здоровенные сержанты морской пехоты, которые несли охрану внутри посольства США, и увозили в свое печально известное общежитие «Америкэн хауз» на Кропоткинской набережной…

Кордебалет «гудел» в «Америкэн хауз» почти каждую ночь до утра: сержанты все холостые, ражие, под утро рассаживали еле державшихся на ногах бедняжек по машинам и отвозили в гостиницу пару — тройку часов передохнуть перед утренним, в 11 часов, представлением. Так что кордебалет тут был не так уж и виноват — дело-то житейское, молодое…

Интердевочки — в несравнимых, конечно, с нынешними количествах, существовали уже тогда, во времена моей молодости в «наружке». Я забыл упомянуть еще об одном «предмете» моей учебы в отделе: существовало несколько опознавательных альбомов с фотографиями фарцовщиков, валютчиков и девиц, наиболее часто «работавших» с иностранцами, с адресами и установочными данными. Периодически просматривая альбомы и храня в памяти физиономии зародышей нынешнего «предпринимательства», можно было сходу опознать их во время контактов с нашими «клиентами» и не тратить времени на установку их личностей. Впервые просматривая один из таких альбомов, я увидел сделанный скрытым фотоаппаратом снимок своей одноклассницы — красавицы-грузинки Нины И. Нина «специализировалась», как следовало из пояснительной надписи под снимком, по сотрудникам арабских посольств…

Джентльмены иногда старались оберегать дам от милиции и от нас тоже: отвозя своих утешительниц домой, они старались оторваться от слежки, высаживали их из машин около проходных дворов, которыми леди убегали от преследования; иностранец же перегораживал своей машиной въезд во двор. Бывало, что после таких подвигов утром он находил свой автомобиль с проколотыми шинами, но такое случалось редко, чаще всего «стороны» придерживались определенных неписаных правил. Сотрудники «приличных» посольств, конечно, такими делами не занимались, за редчайшими исключениями. За ними, наоборот, шла охота с помощью подставных девиц (и юношей) для компрометации, вербовки либо выдворения из страны. И, как видно из многих публикаций последних лет, охота весьма и весьма небезуспешная… «Горели» на таких делах даже железные красавцы из упоминавшейся выше морской пехоты США, забывавшие в любовном угаре о своих обязанностях по охране посольства, считавшегося в КГБ одним из самых защищенных и трудных для «проникновения».

Такие проникновения назывались на жаргоне «Дома 2» «свадьбами». Им подвергались обычно — да-да, именно обычно — небольшие посольства с малым числом сотрудников. В какой-то день получалось так, что часть из них была в отпуске на родине, кто-то в командировке, а оставшиеся получали приглашения на длинные ланчи или обеды либо от «прирученных» иностранцев, либо от именитых представителей нашей творческой интеллигенции. Словом, это были приглашения, «от которых невозможно отказаться», — помните «Крестного отца»? Все приглашенные были под усиленным наблюдением, упустить их было смерти подобно, об их местонахождении и возможных передвижениях сообщалось в центр проведения операции каждые 15 минут.

Посольство пустело: оставался лишь один-единственный охранник, «прикормленный» уже давно и отправлявшийся спать в свою каморку.

На протяжении нескольких часов в посольстве орудовала группа «технарей», вскрывающих любые замки и сейфы, спецов по чтению текстов на любых языках, оперативных работников из разных подразделений разведки и контрразведки.

Офицеры безопасности в таких посольствах принимали свои меры предосторожности. То из открытого сейфа на наших спецов бросалась ядовитая змея, то какую-нибудь шкатулку с секретными документами, изготовленную по принципу «ваньки-встаньки», невозможно было зафиксировать в прежнем положении. Судя по рассказам участников таких операций, бывало всякое. Но и добывалось многое — то, чем с неохотой делились со своими союзниками по различным блокам и пактам американцы, то, что невозможно было получить у них самих, получали у тех, у кого это было получить возможно.

Кстати, то же самое происходило и с нашими секретами…

Нетрудно себе представить, какого класса специалисты планировали и проводили эти операции, какого напряжения сил и нервов они требовали. Подозрения на счет таких «проникновений» существовали, но, насколько помню, провалов или срывов не случалось.

«А соображения морали? — спросите вы. — А нарушения принципов дипломатической неприкосновенности? А «джентльмены не читают чужих писем»?»

Джентльмены в спецслужбах не работают. Те, которые притворяются джентльменами, делают это по оперативной необходимости, для маскировки, и сами над этим посмеиваются. Джентльменам в спецслужбах делать нечего. Реальность там невообразимо далека от того, что вы привыкли видеть в кино или читать в детективных романах. Это жесткая, жестокая реальность, и не все в состоянии ее долго выдерживать, жить в ней.

Некоторые покидали «наружку», службу в КГБ именно по моральным соображениям. Следить за людьми, участвовать в охоте на них они считали неприличным. Их отпускали. Разговоры о том, что из КГБ, дескать, никто никогда не уходит, — болтовня. Уходят — и, как правило, неплохие люди. Плохих «уходят» — за пьянку, за неспособность соблюдать дисциплину, почти никогда — за провалы: «не ошибается тот, кто не работает»…

Чтобы не ошибаться, не работали и не работают, наверное, до сих пор многие… «Из «Дома 2» нужно бы выгнать 70 процентов личного состава», — сказал мне как-то Владимир Иванович Костыря. Я не поверил. Тогда большинство из обитателей «Дома» казались мне оперативными божествами; отличать божество от убожества я научился гораздо позже — в некоторых случаях слишком поздно.

В азарте, риске, увлеченности работой, принадлежности к Ордену, казалось, что КГБ — отдельно существующее царство непорочных рыцарей. О том, что тогда творилось в обществе, мы знали немало. Речи вождей, пресса, назидания начальников, Моральный кодекс строителя коммунизма воспринимались нами так же, как и всеми другими хоть сколько-нибудь думавшими гражданами огромной нескладной страны. Но Орден казался нам самостоятельной частью гниловатой системы, и думалось, что он призван исправить ее «отдельные, порой встречающиеся» недостатки.

Пришедшее со временем понимание того, что часть не может быть лучше целого, было ошеломляющим. Да нет, оно просто сбивало с ног.

Где начинается контрабас, там кончается музыка — не помню откуда это. Задание было выписано на контрабасиста из впервые приехавшего в СССР биг-бэнда Бенни Гудмена. Джазовая Москва сходила с ума, попасть на концерт было по силам лишь либо охраняемым трудящимся, либо джазоманам со связями. «Трудящиеся», понятное дело, занимали первые ряды и, крепясь, держали «выездные» лица. Но американцы играли так, что через некоторое время «засвинговывали» даже их: пухлые руки начинали похлопывать по подлокотникам, ножки в сшитой на заказ обуви притоптывали в такт.