Сантэн хотелось уйти от нее, побыть одной, приспособиться к страшному ощущению пустоты в душе.
Она проворно нырнула под вытянутую руку Анны и бросилась к открытой кухонной двери.
На пороге стоял писаный красавец. Такого она еще не видела.
На нем были сверкающие сапоги и безупречные кожаные бриджи светлее его форменной куртки цвета хаки. Узкую талию обхватывал великолепный кожаный пояс с начищенной медной пряжкой, портупея пересекала грудь, подчеркивая ширину плеч. На левой стороне груди крылья – символ Королевских воздушных сил – и ряд разноцветных ленточек. Эполеты, свидетельство его ранга, блестели, а шляпа была тщательно примята в манере ветеранов-летчиков и сидела над невозможно голубыми глазами залихватски набекрень.
Сантэн, которая чуть не споткнулась, пожирала его глазами: он возвышался над ней, как юный бог, и она испытала нечто почти совершенно новое для себя. Живот словно превратился в желе, горячее желе, тяжелое, как расплавленный свинец; эти тепло и тяжесть распространились по всей нижней части тела, так что ноги словно больше не могли держать его. Одновременно ей стало трудно дышать.
– Мадмуазель де Тири.
Это воплощение воинского великолепия заговорило и приветственно коснулось шляпы. Голос был знакомый, и она узнала глаза – небесно-голубые, лазоревые. Левая рука мужчины висела на перевязи.
– Мишель, – неуверенно сказала она и сразу поправила себя: – Капитан Кортни. – Она тут же сменила язык: – Минхеер Кортни?
Юный бог улыбнулся ей. Казалось невозможным, чтобы это был тот самый человек, взъерошенный, окровавленный, грязный, закутанный в дымящиеся тряпки, дрожащий и жалкий, которому она накануне помогала превозмочь боль, слабость и опьянение и забраться в коляску мотоцикла.
Когда он улыбнулся ей, Сантэн почувствовала, что земля у нее под ногами покачнулась. А когда выпрямил спину, она поняла, что планета сменила орбиту и двинулась по новому пути меж звезд. Теперь все стало совершенно иным.
– Entrez, monsieur[23].
Она отступила, и он перешагнул через порог; граф встал из-за стола и торопливо пошел ему навстречу.
– Как ваши дела, капитан? – Он взял руку Майкла. – Как ваши раны?
– Гораздо лучше.
– Немного коньяку поможет еще больше, – предложил граф и искоса взглянул на дочь. В животе у Майкла заныло, и он энергично кивнул.
– Нет, – твердо ответила Сантэн и повернулась к Анне. – Нужно осмотреть рану капитана.
Слабо протестуя, Майкл позволил отвести себя к стулу перед огнем, и Анна расстегнула его портупею, а Сантэн сзади сняла китель с плеч.
Анна размотала повязку и одобрительно хмыкнула.
– Горячей воды, детка, – приказала она.
Они тщательно промыли и обсушили раны, затем смазали их свежей порцией мази и снова перевязали чистыми полосками льняной ткани.
– Хорошо заживает, – кивнула Анна. Сантэн тем временем помогала Майклу надеть рубашку.
Она не знала, что кожа мужчины может быть такой гладкой – на боках и на спине. Темные волосы курчавились на шее, и он был такой худой, что позвонки на спине выделялись, как бусины четок. По обеим сторонам от них тянулись полоски крепких мышц.
Она зашла спереди и стала застегивать на нем рубашку.
– Вы очень нежны, – негромко сказал он, и она не посмела заглянуть ему в глаза, опасаясь выдать себя перед Анной.
Волосы у него на торсе густые, вьющиеся и упругие (она невольно коснулась их), а соски на плоской груди темно-розовые, крошечные, однако под ее взглядом они затвердели и стали выпуклыми – этот удивило и очаровало ее. Она не думала, что у мужчин тоже может происходить такое.
– Идем, Сантэн, – строго сказала Анна, и Сантэн вздрогнула, поняв, что разглядывает его тело.
– Я пришел поблагодарить вас, – пояснил Майкл. – И не хотел доставлять хлопоты.
– Ну, какие же тут хлопоты!
Сантэн по-прежнему не смела взглянуть ему в глаза.
– Без вашей помощи я бы сгорел.
– Нет! – ответила Сантэн с ненужной горячностью.
Мысль о смерти этого удивительного человека была совершенно неприемлема.
Теперь она, наконец, снова посмотрела ему в лицо, и ей показалось, что сквозь отверстия в лице видно летнее небо: такими голубыми были его глаза.
– Сантэн, у нас много дел.
Голос Анны звучал резко.
– Позвольте помочь. – Майкл энергично вскочил. – Меня привязали к земле. Запретили полеты.
Анна посмотрела на него с сомнением. Граф пожал плечами.
– Нам пригодилась бы еще одна пара рук.
– Всего лишь проявление благодарности! – настаивал Майкл.
– Но ваш великолепный мундир!..
Анна в поисках поводов для отказа взглянула на сверкающие сапоги Майкла.
– У нас есть резиновые сапоги и комбинезоны, – быстро вмешалась Сантэн, и Анна бессильно развела руками.
Когда Майкл, рослый, стройный, спускался в погреб, чтобы помочь графу вычистить стойла, Сантэн показалось, что даже синяя хлопчатобумажная саржа, или деним, как все ее называли, и черные резиновые сапоги смотрятся на нем элегантно.
Остаток утра Сантэн и Анна провели в огороде, готовя почву для весенних посадок.
Всякий раз как Сантэн находила малейший предлог, она спускалась в погреб, останавливалась там, где работал Майкл, и между ними завязывался отрывистый смущенный разговор. Потом на лестнице показывалась Анна:
– Да где эта девочка? Сантэн! Ты что это там?
Как будто не понимала!
Вчетвером они поели на кухне: омлет с луком и трюфелями, сыр, хлеб из непросеянной муки и бутылка красного вина. (Сантэн смягчилась, но не настолько, чтобы отдать ключ от погреба отцу. Бутылку она принесла сама.)
Вино подняло настроение, даже Анна выпила стакан и позволила то же самое Сантэн, и разговор оживился, потек свободно, изредка прерываясь взрывами смеха.
– Капитан, – граф наконец с расчетливым блеском в единственном глазу обернулся к Майклу, – чем вы и ваши близкие занимаетесь в Африке?
– Мы фермеры, – ответил Майкл.
– Арендаторы? – осторожно спросил граф.
– Нет, нет, – рассмеялся Майкл. – Мы обрабатываем собственную землю.
– Землевладельцы? – Тон графа изменился: всему свету известно, что единственное подлинное богатство – это земля. – И велико ли ваше родовое поместье?
– Ну… – Майкл слегка растерялся, – довольно большое. Понимаете, это семейное владение, оно принадлежит моим дяде и отцу…
– Вашему дяде-генералу? – продолжал выспрашивать граф.
– Да, дяде Шону…
– Сто гектаров? – не унимался граф.
– Несколько больше.
Майкл ерзал на скамье и мял в пальцах кусочек хлеба.
– Двести?
Граф смотрел с таким ожиданием, что Майкл не мог больше уклоняться от ответа.
– В целом, если считать плантации, скотоводческие ранчо, а также землю, которой мы владеем на севере, получится около сорока тысяч гектаров.
– Сорок тысяч? – Граф уставился на Майкла, потом повторил вопрос по-английски, чтобы не было недоразумений: – Сорок тысяч?
Майкл неловко кивнул. В последнее время он стал стесняться размера владений своей семьи.
– Сорок тысяч гектаров! – почтительно выдохнул граф. – У вас, конечно, много братьев?
Майкл покачал головой.
– Нет, к сожалению, я единственный сын.
– Ха! – воскликнул граф с явным облегчением. – Ну, не расстраивайтесь!
И по-отцовски потрепал Майкла по руке. Потом посмотрел на дочь и впервые заметил, с каким выражением та глядит на летчика.
«И правильно делает, – довольно подумал он. – Сорок тысяч акров, единственный сын! Моя дочь француженка, она прекрасно сознает, чего стоят су и франк, знает лучше его самого. – Он любовно улыбнулся ей через стол. – Во многом еще ребенок, но в других отношениях умная молодая француженка».
С тех пор как управляющий графа сбежал в Париж, оставив счета и документы имения в полном беспорядке, казну взяла в свои руки Сантэн. Граф не беспокоился о деньгах: для него истинной ценностью всегда оставалась только земля, а его дочь оказалась очень умна. Она даже пересчитала бутылки в погребе и окорока в коптильне. Граф отпил вина и с радостью подумал: «После этой бойни будет так мало пригодных молодых людей… а тут сорок тысяч гектаров!»
