Читаем без скачивания Четыре дня с Ильей Муромцем - Борис Орешкин

— Вестимо, — ответил Муромец, связывая в узелок остатки еды. — Чем больше витязей знаменитых, тем стране спокойнее. Силачами земля славится и оборона крепится.

— Кто же из вас самый сильный? — подзадорил я старика.

— А мы с Добрынюшкой силой мерялись. Без оружия я верх взял. Ну а с оружием кто его знает, чья бы победа была? Тут ведь не только сила нужна. А Добрыня, он ловок и быстр. Да и силенка в нем тоже есть. А вот Алешка Попович слабоват. Тот больше наскоком берет, как петух. И бражник к тому же. Ему бы все меды пить да на гуслях бренчать. Ну, верно, с Тугариным, князем хазарским, дрался. Да ведь Тугарин-то обжорой был, вот и вся его доблесть. Еще Алешка отцовску корову через забор кинул. Верно. Так ведь коровенка та дробненькая была, почти телушка. А все же слава и об Алешке идет, Руси нашей на пользу. Я ведь так мыслю: главная сила не во мне, не в Добрыне или Алешке, а в народе. Мы только запевалы. А как беда для страны придет, тут на народ вся надежда — на оратаев да на рыбаков, на кузнецов да охотников, на скудельников да древоделов и на разных других трудяг, что по всей Руси расселились. Сейчас кто хлеб растит, кто бортничает, кто рыбу ловит и зверя бьет, а как придет для Руси лихолетье — каждый свое дело оставит, сойдутся все под боевые стяги, грудью землю свою оборонять станут. В них сила! Ну а пока нет вражеского нашествия, страну от ворога бережем мы — богатыри да дружинники князевы. На заставах стоим, от набегов спасаем.

Рассказывая, Илья Иванович седлал своего Чубарого, но вдруг остановился, зорко взглянул на меня:

— А откуда ты, Володимирко, знаешь про нас? Про Алешу Поповича, про Добрыню?

— Так ведь про вас в народе былины сложены, песни поются. В них все и рассказано. И про Соловья-разбойника, и про Тугарина, и про корову.

— Ишь ты! — удивился Илья Иванович. — Дела… Неужто через тысячу лет дошло? Выходит, что и впрямь нужны мы, богатыри, народу, ежели помнят о нас. Ну а сами-то вы что там, в будущем, делаете? Вот ты, к примеру.

— Я учусь.

— Чему учишься?

— Наукам разным. Сначала, когда маленьким был, учился читать, писать и считать. Историю разных народов изучал. Географию, то есть где какие страны находятся.

— Это хорошо, этому надо учиться. Ну а потом, после учения, что стал бы делать?

— Снова учиться. Но уже не в школе, а в институте. Там науки более сложные. Высшая математика, механика, сопромат.

— Ишь ты! — вздохнул Илья Муромец. — Слова-то какие мудреные. Ну а после второго учения?

— Потом в аспирантуру бы поступить постарался, чтобы настоящим ученым стать.

— Опять учиться?

— Опять.

— Это сколько же лет у вас учатся? — изумился Илья Иванович.

— Десять лет в школе, пять в институте, да еще три в аспирантуре. Всего, значит, восемнадцать. Это, если все хорошо пойдет. А может, и дольше.

— Ну, дела… Это что же выходит? Ежели так, то у вас сыновья аж до тридцати лет на родительской шее сидят?

Я не знал, как ему объяснить, что в наше время технической революции учеба это не грамматика с арифметикой, не берестяные грамотки. И поэтому сам перешел в наступление:

— Но ведь и ты, Илья Иванович, тридцать лет на шее родителей сидел, прежде чем богатырем стать. Ну-ка, вспомни!

— Ой, не могу! — рассмеялся Муромец. — Уморил, право слово. Неужто и об этом до вашего времени слух дошел? Да как же вы, люди ученые, в эдакое поверить могли? Ежели тридцать лет на печи сиднем сидеть, так и у здорового человека руки-ноги отсохнут. Неужто этого в соображение взять не могли? Ну, насмешил ты меня! Эту штуку со мной те самые старички-волхвы придумали. Давно меня, понимаешь, еще князь Святослав, отец нынешнего, в дружину к себе заманивал. Из-за силы моей. А мне родителей жалко было оставить. Как-никак один я у них… Тут те самые старички к нам в село пожаловали. Не знаю, может, их Святослав подослал? «С такой, — говорят, — силой, как у тебя, непременно надо воином быть. Ты Русь и прославишь, и от врагов убережешь. Иди в Киев. Но не так просто иди, а по-мудрому. Надо чудо сотворить, чтобы слух о нем впереди тебя побежал». Вот они чудо и сотворили: заставили меня днем на печи сидеть. А как стемнеет, я в поле выходил, новую росчисть отцу готовил. Ну и разминался, конечно, силу работой в поле наращивал. Знаешь, каково пеньки корчевать? Вот то-то… А старички те к нам, в село Карачарово, странников разных да калик перехожих и гусляров бродячих целый год направляли, чтобы те, значит, видели, как Илья на печи сидит, слезть не может. Ну, без малого через год те старички-кудесники снова в дом к нам пришли. И у всех на глазах, принародно, меня «исцелили». Вот как оно, дело-то, было!

— А Соловей-разбойник? — спросил я Илью Ивановича. — Он действительно свистом людей пугал?

Илья Муромец не ответил. Он придержал коня и к чему-то прислушался. В лесу было тихо. Только кузнечики в траве стрекотали.

— Слышишь? — спросил меня Муромец, кивнув головой в глубину леса. Но я ничего не слышал, хотя и старался изо всех сил.

— Никак стонет кто-то? Да и вороны, эвон, на сосне примостились. Ждут… Не к добру это. Делать нечего, надо сходить посмотреть, что там случилось.

Илья Иванович спешился, взял в руку копье.

— Ты, Володимирко, тут побудь. Коней постережешь.

Было немного жутковато оставаться одному на краю дремучего леса. Но я не показал вида, поглаживая теплые спины Орлика и Чубарого. От их присутствия мне было спокойней. Минуты через три Илья Иванович позвал меня из леса к себе. Ведя за собой коней, я пошел прямо на его голос. Он сидел на корточках и что-то разглядывал. Подойдя ближе, я увидел перед ним маленького, дрожащего олененка. Между ним и Ильей Ивановичем зияла глубокая яма. В нее-то и смотрел Муромец. Я тоже заглянул в яму. На дне, неловко подвернув ногу и неестественно выгнув шею, лежала оленуха.

— О, господи! — сказал Илья Муромец, поднимаясь. — Ну что за народ такой! Неужто нельзя зверя стрелой али рогатиной на потребу свою добыть? А ежели сделал ловушку, так проверяй ее как положено, каждый день. А тут никто, почитай, неделю не появлялся. Оленуха-то едва дышит. И детеныша жалко. Ослаб совсем. Это он тут и мяучит от горести, мамку зовет.

Илья Иванович, кряхтя, полез в яму, нагнулся, говоря что-то судорожно забившейся оленухе, потом крякнул и поднял ее одним махом наверх, точно штангист вырвал на вытянутых руках тяжелую штангу. Оленуха попыталась вскочить на ноги, но они не слушались, и она чуть-чуть не угодила копытом по лицу своего спасителя.

— Вот глупая! — рассмеялся Муромец, вылезая из ямы. — Нет чтобы спасибо сказать… Придется тебе, Володимирко, к реке сбегать, воды принести. Без воды она помирает.

Я схватил шлем Ильи Муромца и бегом помчался к реке. Зачерпнув воды, я понес шлем перед собой двумя руками, стараясь не расплескать воду. Вдруг за кустами что-то мелькнуло. Но поскольку я весь был занят тем, чтобы не запнуться о валежину или корень, и смотрел больше под ноги, то не смог толком рассмотреть, что именно мелькнуло. Мне показалось, что это был пригнувшийся человек, одетый во что-то рыжее с белым. Но, возможно, мне только это показалось. Я громко спросил: «Кто тут?» Но никто не откликнулся. Не шевельнулась ни одна веточка. И я, успокоившись, понес шлем с водой дальше.

Забрав его у меня, Илья Иванович приблизился к оленухе, подсунул ей воду почти к самой морде и стал тихонько посвистывать, как делают, когда поят коней. Но самка не стала пить. Она поднялась на ноги, постояла минуту-другую и, шатаясь, побрела меж деревьев по направлению к речке. Олененок направился вслед за ней.

— Ничего, оклемается! — сказал довольный Илья Муромец. — Речка близко, дойдет. А напьется, жить будет.

Он выплеснул воду, и мы, сев на коней, поехали дальше. Я так и не сказал Илье Ивановичу о промелькнувшей в кустах человеческой фигуре. Зачем? Ведь это мог быть совсем и не человек, а какое-нибудь животное. А если даже и человек, то что из этого? Мало ли людей ходит по лесу? И грибники, и охотники.

К вечеру дорога вывела нас к полю с копнами уже убранного хлеба, за которыми виднелась деревня. Эти копны были очень хитро устроены: несколько снопов стояли вплотную друг к другу колосьями вверх, а на них, словно шапка, был надет еще один сноп, но уже колосьями вниз. Получался как бы шалашик конической формы, хорошо защищавший зерно в колосьях от дождя, птиц и мышей.

— Что это? Как называется? — спросил я Илью Ивановича, показывая на одну из таких копен.

— Суслоны, — рассеянно ответил он, вглядываясь в приближавшееся село. — Вот оно, Кричное! Добрались. Никак у Кузьмы баня топится. В самый раз подгадали!

Я тоже стал смотреть в ту сторону. От деревни тянуло запахом дыма и печеного хлеба. Справа от нас высился холм с небольшой крепостью. Как и капище Ратибора, она была сделана из вкопанных в землю бревен с остро затесанными вершинками. От крепости влево тянулся улицей двойной ряд домов. За ней, между крышами и деревьями, проглядывала серебристая река — один из притоков Оки.