еще актуально, — говорит она. — Мне действительно холодно.
Когда они нагоняют остальных, в их переплетенные, почти как Инь и Ян, руки тут же упираются три любопытных взгляда. Какой-то миг Рактер недоумевает: дождь успел смыть кровь с его порезов, рукав рубашки он подкатал — на что они смотрят?.. Потом понимает: прежде они никогда не держались за руки на людях. Да и вообще — не держались. Сегодня это впервые. Но остальным об этом знать необязательно.
Шей улыбается. В глазах озорные искорки — как будто у них есть какой-то общий секрет. Они и пара, и не пара. Может быть, ей сейчас такое положение дел даже кажется чем-то забавным.
Но Рактера почему-то посещает чувство, что теперь, когда проблема вскрылась, их с Шей отношения станут только сложнее.
Нечто сияющее
Правило четвертое: не спать с теми, в кого можно влюбиться.
Они и пара, и не пара. Они ведут долгие, часто неприлично личные разговоры. И по-прежнему стараются не дотрагиваться друг до друга, за исключением касаний рук.
Какое-то время Рактеру и Шей удается поддерживать эти негласно установленные между ними границы.
В первый раз они шатаются во время поцелуя перед лицом Цянь Я, Царицы Тысячи Зубов.
В лице этом, к слову, нет ничего человеческого, и голос грохочет, как повозка, наполненная щебнем, и все же Цянь Я странным образом напоминает гадалку по гексаграммам из того серого дождливого дня.
— Знаешь, люди говорят, Гонконг — большой рынок… — усмехается царица демонов, глядя сверху вниз на Шей. — Как тебе такая сделка, моя остроушка: я получаю этот город, а ты — четырнадцать лет удачи? Например, твой бедный милый глазик, быть может, вылечится.
Все очень плохо. Они ведь не солдаты, команда Шей Сильвермун. За последнее время им случалось бывать дипломатами, шпионами, охранниками, торговцами, актерами, — но в открытом бою с Царицей Тысячи Зубов они продержались недолго. Док-Вагоны закончились, Гоббет пытается залатать свои раны, найдя место с энергетическими потоками — безуспешно, здесь нет нужной магии, а у нее не осталось сил, чтобы ее зачерпнуть; Из0бель и Рэймонд, приемный отец Шей, лежат на земле неподвижно, словно окровавленная груда тряпья, и даже Дункан — самый крепкий из них всех — непонятно, как еще дышит: у него разворочена вся левая половина туловища и рука болтается словно на ниточке.
У Шей все лицо залито кровью, правый глаз заплыл — даже при сканировании непонятно, цел или нет. Да и сам Рактер со стороны тоже, вероятно, выглядит не лучшим образом. Это первый раз за много боев, когда все же пришлось прибегнуть к блокаторам боли.
И они не очень-то помогают.
Рактер отстраненно думает: похоже, что это конец. Но не для него, конечно. Во всяком случае, не полностью. Какая-то часть его личности выживет вместе с Кощеем. Даже самый дурной исход обернется для него интереснейшим экспериментом. Он просто превратится из гусеницы в бабочку: можно будет избавиться от лохмотьев этого тела, перешагнуть за ограничения убогой электрохимии человеческого мозга. Личность — это ведь не тело, не мозг, не умвельт, не Сущность; личность — это воспоминания, информация…
А все-таки кажется, что тот, кто пробудится вместо него, будет кем-то другим.
Обычный человек сказал бы проще: ему сейчас страшно.
Страшно умирать.
Странно, но в глубине души Рактер все еще верит, что они выкарабкаются — и что он останется таким, каким привык себя воспринимать. Выживет, проще говоря. У Шей всегда есть какой-то план. Абсурдный, нелогичный, запутанный, и все же…
“Шей — это Шей. Она все на свете может”.
— Четырнадцать лет удачи, — повторяет Шей медленно. — Это хорошая сделка, да?
Она обводит взглядом остальных, и в конце концов ее взгляд останавливается на Рактере.
Он тихо говорит:
— Хорошая ли? В Гонконге не бывает честных сделок. Если правильно распорядитесь этим временем, сможете изменить мир к лучшему. Но сами знаете, что потеряете, если согласитесь.
Они оба знают: самое малое — она потеряет всех своих близких. Дункан, честь и совесть команды, никогда не согласится на такую сделку. И Рэймонд, хоть он сам и устроил всю эту заваруху, тоже. И как бы Гоббет и Из0бель ни успели привязаться к Шей, они не простят, если она своими руками вложит город, где они родились и выросли, в пасть Царицы Тысячи Зубов. Хорошо, что эти четверо сейчас слишком далеко или без сознания: скорее всего, они возненавидели бы Шей даже просто за то, что она вообще ведет с Цянь Я этот диалог.
Четырнадцать лет, которые начнутся с убийства друзей — так себе удача.
— Но вы… — говорит Шей полувопросительно, глядя Рактеру в лицо. — Вас я не потеряю.
— Меня — нет. Я не тот человек, чтобы вас осуждать. И вы мне важнее Гонконга.
— Четырнадцать лет удачи, — почти шепотом говорит она, — для меня — и для вас…
Цянь Я растягивает всю свою тысячу зубов в улыбке, предвкушая победу.
Рактер утешающе касается рукой волос Шей. Его ладонь вся в крови, липкая, но и волосы Шей слиплись от крови — уже не разобрать, где чья.
— Помните, — вдруг говорит Шей тихо-тихо, — при встрече вы спросили, что значит “именно такой”… А это значит: точь-в-точь как я вас представляла — еще даже не зная вас, не встретив… Я ждала человека, похожего на вас, всю жизнь, каждый день, с самого детства…
Она смотрит на Рактера не отрываясь, в том ее единственном глазе, что не залит сейчас кровью, бушует целый пожар эмоций — и ярче всего среди них бесстрашие, но вовсе не перед смертью и не перед Цянь Я. Эмоции, которые она больше не пытается спрятать или приглушить — Шей теперь в курсе, что Рактер видит все, что с ней происходит, и сейчас ее открытый взгляд — словно распахнутая перед ним душа. Вот, смотри, что я к тебе чувствую, я как раскрытая книга перед тобой.
Это ее бесстрашие, ее смущение, ее желание, власть над Шей, силу которой Рактер только сейчас осознал, на миг ошеломляют его. Затем он делает то единственное, что может сделать в такой ситуации мужчина — наклоняется и целует Шей.
(К горлу подступает тошнота: когда он последний раз целовал женщину, человеческая кожа еще не казалась похожей ему на сырную корку. Кровь на лице Шей и ее раненый глаз Рактера не смущают. Коробит иное: мысль о мерзко-влажных слизистых во рту, о слюне, о том, как отвратительно выглядят синие вены с нижней стороны человеческого языка. Хорошо, что Шей
