— В чем дело, Ангус? — снова спросила она.
— Энни, — нетерпеливо проворчал он, — со мной, честное слово, все в порядке. Ложись, а то еще простудишься, чего доброго!
— Может, растопить камин? — предложила она. — Несколько поленьев, кажется, еще осталось…
— Не надо, если только тебе самой не холодно, тогда я сам разведу. Мне просто нужно… посидеть, подумать кое о чем…
Энни уловила в его голосе — еще вчера таком нежном — стальные нотки отчуждения.
— Извини, — проговорила она, — если я тебе помешала… — Она поежилась, кутаясь в простыню. — Может, мне пойти к себе?
Она развернулась было, чтобы идти, но он поймал ее за руку.
— Не надо, Энни, это ты меня извини. Я не хочу, чтобы ты уходила. Останься, посиди со мной с минуту, у меня голова раскалывается, и во рту словно полк солдат ночевал.
— Это ты перебрал накануне, — проворчала она.
— Что? — не расслышал он.
— Да так, — пробормотала Энни, — не обращай внимания, глупая шутка…
Ангус притянул жену к себе, и Энни прижалась к нему.
— Прости, — повторил он, — прости, родная. — Он успокаивающе погладил ее по волосам. — Я не хотел быть грубым с тобой.
— Прости и ты, я не собиралась тебе мешать. Если хочешь, пойду обратно спать.
Помолчав с минуту, Ангус поцеловал ее в лоб.
— Нет, оставайся здесь, родная. Я так хочу.
Энни вздохнула и прижалась к нему еще плотнее, но через несколько мгновений пристально вгляделась в лицо мужа, пытаясь понять, что же было причиной тоски в его голосе.
Может быть, он, протрезвев, стеснялся теперь своего вчерашнего поведения? Для человека, всегда гордившегося своей выдержкой, проявление столь необузданной страсти к собственной жене должно казаться непростительной слабостью. Теперь, подумала Энни, чтобы компенсировать это, он, чего доброго, вообще не будет с ней разговаривать несколько недель. У Энни засосало под ложечкой.
— Я ничем тебя не обидела? — осторожно поинтересовалась она.
Ангус покачал головой.
— Нет, — торопливо произнес он, — ты тут вообще ни при чем. Ничего особенного, забудь об этом… — Тон его голоса напоминал тон отца, гладящего ребенка по голове и предлагающего ему конфетку.
— Спасибо, малышка! — обиженно проговорила Энни. — Это было великолепно, а теперь оставь меня!
Несмотря на полумрак, Энни отлично видела, как нахмурились брови Ангуса.
— Энни, неужели ты действительно думаешь, что я к тебе так отношусь?!
— А то как же? Спасибо еще, — горько усмехнулась она, — что не наорал: «Иди спать!»
— Энни, прости, да, я был груб, но поверь же ради Бога — это потому, что я беспокоюсь о тебе. Я сейчас сидел, думал о многом… в том числе и о том, что ты значишь для меня.
— О чем тут думать? — раздраженно фыркнула она. — Все ясно как день! Что я для тебя значу? Партнерша в постели, когда тебе вдруг бывает нужна таковая, хозяйка в доме, чтобы поругать слуг, если они плохо убирают твои столы…
— Мои столы?
— А то чьи же? По-моему, здесь все твое: столы, стулья, тарелки, занавески… Я, если помнишь, пришла сюда ни с чем, если не считать единственного платья, которое было на мне!
Энни вспомнилось, как вскоре после свадьбы она, прогулявшись по лугам в окрестностях замка, нарвала скромный, но симпатичный букет из васильков и ромашек и, вернувшись домой, поставила их в китайскую вазу. Через час она случайно услышала, как Ангус отчитывает служанок за то, что кто-то из них вздумал притащить в комнату сорняки. С тех пор Энни уже не позволяла себе подобного «самоуправства» в доме мужа.
— Не думал я, — проговорил Ангус, — что ты до сих пор чувствуешь себя в моем доме гостьей, а не полноправной хозяйкой.
— Иногда, — призналась она. — Иногда даже…
— Что? — Ангус наклонился к ней.
— Иногда даже нежеланной гостьей…
Ангус снова выпрямился.
— Признаю, — проговорил он, — порой ты действительно слишком упряма и прямолинейна. Ты о многом говоришь не подумав — причем не только дома, но и на людях. Скажу больше: ты вовсе не та жена, о которой мечтает большинство мужчин, желающих прожить остаток дней в тихой сельской глуши. Но если бы я хотел такую жену…
— Ты бы женился на Маргарет Макнил или на ее французской кузине, Адриенне де Буль. Они, между прочим, были очень разочарованы, узнав, что ты взял в жены какую-то сумасбродку.
— Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь называл тебя сумасбродкой.
— Значит, — усмехнулась Энни, — ты просто не знаешь, о чем судачат все эти кумушки. Конечно, такие, как мадемуазель де Буль, не станут вдруг сбегать среди ночи неизвестно куда, да еще с пистолетом за поясом. Они не оконфузят тебя на светском приеме, выказав неумение владеть ложкой или вилкой в полном соответствии с этикетом. И уж будь уверен: на званом обеде у Дункана Форбса они будут чувствовать себя как дома. И им ни разу просто не придет в голову спросить тебя, почему ты носишь мундир английских войск, несмотря на то что любой мало-мальски уважающий себя горец, увидев тебя в этом мундире, брезгливо отворачивается!
Через мгновение Энни уже пожалела о своем высказывании, на Ангуса ее слова подействовали как пощечина. Он весь как-то сразу обмяк, руки его бессильно повисли.
— Ну вот, — проворчал он, — опять начинается…
— Вопрос слишком важный, Ангус, чтобы обходить его молчанием.
Ангус зашевелился, подаваясь вперед, и Энни поспешила слезть с его колен. Подойдя к камину, Ангус взял лучину и зажег от нее пару свечей на столе. В их ярко-желтом свете Энни отчетливо увидела, как осунулось лицо мужа, как тревожно заострились его черты. Рот поджался в строгую, волевую линию, губы, казалось, пропали, подбородок стал каким-то квадратным. Волосы все еще были в беспорядке после бурной ночи, но сейчас этот беспорядок придавал Ангусу вид не страстного любовника, а, напротив, мрачного и властного самодура.
— Я хотел узнать, — начал он, — но подумал было… впрочем, не важно, что я подумал. Короче, Ферчар спрашивал тебя, не надумал ли я наконец присоединиться к его принцу?
— Он очень на это надеется, — подтвердила Энни.
— Присоединиться к армии, обреченной на поражение? По-моему, это бессмысленно, вряд ли я со всеми своими людьми смогу оказать им хоть какую-то серьезную помощь…
— Предложи ты ее раньше, они, может быть, теперь не были бы обречены на поражение!
— Ты уверена, — прищурился он, — что сотня-другая человек способна здесь что-то изменить?
— Сотня-другая, может быть, и нет. Но там сотня, здесь сотня — Макинтоши, Маклауды, Макдональды… — глядишь, уже и не сотни, а тысячи!
Яростно швырнув лучину в камин, Ангус подошел к окну и, отдернув тяжелую гардину, долго, пристально вглядывался в даль, хотя за стеклом по-прежнему стояла кромешная тьма. Наконец он повернулся к жене.
