не знал. Среди поднявшихся толков не раз было упоминаемо и имя Зины. Как и предполагал Петр Андреевич, многие глядели на него как уже на жениха барышни Балкашиной, а потому его внезапный отъезд был для них совершенно непонятен. Это породило целый ряд легенд, передававшихся под величайшим секретом словоохотливыми вестовщиками. К величайшей досаде майора Балкашина, знавшего обо всех этих толках, оказалось, что даже его собственная супруга, мать Зины, добродушная, но весьма недалекая Анна Ивановна была одной из тайно веровавших в возможность брака между Зиной и Спиридовым. Из-за этого между ею и мужем произошел даже крупный разговор, чуть не ссора.
Аркадий Модестович сидел у себя в комнате, наскоро приводя в порядок какие-то бумаги, как вдруг в комнату неожиданно вошла Анна Ивановна, притворив за собою плотно дверь, и без всяких предисловий обратилась к мужу с расспросами, правда ли, что Спиридов уезжает, и к тому же навсегда.
— Похоже, что так, — отвечал Балкашин, — впрочем, нам какое дело?
— Как какое дело? — вспыхнула Анна Ивановна. — Да разве мы не родители своей дочери?
— Ну, родители, что же из этого, и при чем тут наша дочь, какое она имеет отношение к отъезду Спиридова?
— Как какое? Вот это мило! — заволновалась Анна Ивановна. — Где же это видано, чтобы так поступали с благородной девицей… Ходил в дом, ухаживал, вниманием пользовался и вдруг — фьють, хвостом вильнул, как окунь, и до свиданья. Разве это резон?
Балкашин не без удивления посмотрел в глаза своей жене; в его душе зародилось подозрение, которое он захотел тут же поскорее выяснить.
— Да ты, матушка, куда же речь ведешь? Уж не считаешь ли ты Спиридова женихом Зины? Так ведь это чепуха-с, форменная чепуха-с. Разве он делал предложение? Ну-ка, отвечай?
— Предложения форменного не делал, но видимость была.
— Какая видимость, говори ты толком! — раздражительно воскликнул Балкашин. — О какой видимости ты тут рассказываешь?
— Известно какая. Все видели, что Зиночка ему нравится.
— Ну, так что ж из этого? Если нравится, значит, и жених, и на свадьбу звать? Эх ты, мелево, а еще мать называешься, сама первая повод к сплетням даешь. С чего тебе пришло в голову Спиридова в женихи рядить? Напротив, ты должна другим говорить: и не думали, мол, и в уме не держали.
— Как же не думали, я завсегда думала.
— А думала, стало быть, ты дура, и больше ничего, — сразу разгорячился Аркадий Модестович. — Думала! — передразнил он жену. — Думают знаешь кто? Умные люди да коровы на льду… Заберутся на лед, да и думают, умом раскидывают, как им со льда сойти, а нам с тобой думать не приходится. С наших дум, говорят, дураки родятся. Так ты и знай и помни, и чтобы я больше этих дурацких разговоров не слышал. Понимаешь?
Анна Ивановна, привыкшая всю свою жизнь повиноваться мужу, видя его рассерженным, немного струсила.
— Я что ж, я ничего, я не дурное что говорю, — начала она оправдываться, — я если что и сказала, то добра желаючи, по-хорошему.
— Иное хорошее хуже дурного бывает, — уже более спокойным тоном заговорил майор. — Ну, иди себе с Богом, да смотри не вздумай с чем-нибудь таким к Зине приставать, только зря смутишь девушку; она умней нас с тобой, сама знает, что и как, то-то же.
VIII
Солнце только что поднялось из-за гор, залив всю окрестность яркими лучами.
Местность, где расположилась штаб-квартира резервного полка, представляла из себя величественную и живописную картину.
Само поселение с оберегающей его крепостью было расположено на равнине и утопало в густой зелени садов, в которой кокетливо прятались издали казавшиеся белоснежными глиняные домики под тесовыми, выкрашенными красною краской крышами.
Перед крепостью, версты на две впереди ее, протекала не широкая, но быстрая река, которая, кипя и волнуясь, стремительно катила свои мутно-желтые волны, яростно разбиваясь в пене и брызгах о торчащие из воды остроконечные вершины почерневших скал. Сейчас же за рекой начинались горы. Они шли террасами, постепенно подымаясь все выше и выше. Ближайшие из них были густо заросшие низкорослым дубняком, орешником и кустами дикого винограда. Но чем дальше от берега, тем горы становились круче, лес редел, и из-за него подымались бесформенные глыбы скал буровато-серого цвета, местами переходившего в совершенно черный. Глубокие трещины змеились по склонам гор, как морщины бороздя их по всем направлениям. За первыми грядами гор тянулись другие, более далекие, на вершинах которых лежал вечный снег, ослепительно сверкая в лучах солнца и постепенно сливаясь с небосводом, словно тая в его прозрачной синеве.
У Каменного моста, крутой аркой переброшенного через реку, возвышалась круглая сторожевая башня, где день и ночь дежурила небольшая команда, охранявшая поселенье от неожиданных нападений слишком предприимчивых вражеских шаек. На башне, полощась в безоблачном небе, развивался большой флаг, видимый за десятки верст. Эмблема русского владычества.
От самых ворот крепости к мосту шла широкая, хорошо разработанная дорога. За мостом она поворачивала влево, некоторое время шла вдоль берега, постепенно отдаляясь от него, и, то поднимаясь, то опускаясь, извивающейся лентой уходила в горы, направляясь до ближайшей крепости Угрюмой, с которой начинался ряд укрепленных постов, фортов и блокгаузов, служивших звеньями цепи, связывавшей на правом ее фланге крепость Грозную, а на левом — город Темир-Хап-Шуру. При помощи этой цепи, местами клином врезывавшейся в земли непокорных племен, русские пытались, но не всегда успешно, сдерживать дикие, хищнические инстинкты разбойничьих племен, населявших горы Дагестана и Чечни.
Медленно движется по пыльной дороге выступившая из штаб-квартиры в сторону крепости Угрюмой оказия.
Впереди шел взвод пехоты, следом за ним громыхало орудие. Далее подвигался запряженный тройкой низкорослых, но крепких, сытых черноморок большой укладистый тарантас, в котором на ворохе подушек, среди бесчисленного множества узлов, свертков и кульков помещался старый майор Балкашин с своей семьею, женой и дочерью. На козлах, рядом с кучером, приютился с банкой в руках и в потрепанной фуражке блином денщик Балкашиных.
За тарантасом тянулось несколько подвод, из которых две были с вещами Балкашина, а прочие — с разными военными припасами для соседних фортов.
Взвод казаков под командой седобородого урядника замыкал шествие.
Кроме Балкашиных, с той же оказией следовал и Спиридов. Впрочем, с оказией он предполагал ехать недалеко, верст пять-шесть, не больше. Далее он решил продолжать путь один, с конвоем из четырех казаков, по горной тропинке, выводившей на Военно-Грузинскую дорогу. Это была с его стороны смелость, граничившая с безумием, так как, по доходившим отовсюду слухам, было известно, что в горах началось сильное брожение. Только те аулы, которые были расположены в непосредственной близости,
