- В отпуск. Потом вернулся назад в Москву и летом был в Москве. За моей спиной моя жена перевела меня из пехоты в артиллерию. Так как я был некогда студентом Горного института, к этому придрались, что вот техник, хотя никакой техники я не знал.
- А как ваша жена устроила этот перевод?
- У нее было много знакомств в Москве среди военных и среди общественных деятелей. Подала прошение. В сущности, я не знаю. Я в этом никакого участия не принимал. Каждый день летом, до июльского большевистского восстания, я ездил на Ходынку, это под Москвой такое поле, и наш лагерь там был. Солдаты держались в то время еще очень прилично, но все же некий ток раздражения чувствовался. Среди солдат тоже были большевики, но их тогда было мало. Я читал солдатам что-то вроде лекций, вел такие политические занятия и даже брошюрку написал по заказу - о войне до победного конца. Между прочим, сейчас в Советском Союзе кто-то упомянул эту брошюрку.
- А в чем заключались эти политические занятия? Какие были основные мысли, которые считалось, что солдатам надо внушить, и был ли выработан какой-то общий подход?
- Нет, конечно. Просто надо было стараться внушить солдатам более или менее патриотические чувства: что, дескать, нельзя допустить врага на русскую землю (все-таки много русской земли было занято в 15-м году летом), положение русской армии было очень тяжелое, надо было восстанавливать.
- Вы получали какие-то инструкции или сами решали что именно и как говорить?
- Сами. Иногда я им читал просто даже литературные вещи, никакого отношения к войне не имеющие, просто для общего образования.
- А какие были отношения между офицерами и солдатами?
- Совершенно приличные.
- Антагонизма не было?
- Может, что-то за спиной и было, но открыто этот никак не проявлялось.
- И дисциплина в июне еще соблюдалась?
- Да. А вот в июле произошло восстание большевиков в Петербурге, которое было подавлено, но до Москвы это дошло довольно глухо, через газеты. Наверное, оно все-таки оказало действие на солдат, но опять-таки это было как-то подспудно. Но тут мне помогла судьба или Господь Бог, как хотите. Меня как раз перевели в артиллерию, я получил приказ о назначении в тот день, когда нашему полку надо было выступать на фронт. Я приехал к своему ротному командиру и говорю, что вот, получил приказ. «Да, - говорит, - я тоже получил», засмеялся и сказал: «Вам повезло, вы остаетесь». И я остался в Москве летом как пехотный офицер, которого обучают артиллерии. Были упражнения на Ходынском поле, меня учили стрелять из пушки. Но я так ничего и не умел. И, на мое счастье, я схватил летом очень серьезное воспаление легких. Пролежал в Москве у друзей около месяца, а затем выздоровел, и военный доктор дал мне отпуск полтора месяца. Я уехал опять в деревню к родителям, и вот там меня застала уже Октябрьская революция.
И тут уже начинается другая полоса жизни. В Москве солдатский гарнизон восстал против юнкеров и офицеров. Если бы я был в Москве, то мне бы пришлось с юнкерами, со своими товарищами, сражаться против восставших солдат. Слава Богу, этого не случилось. И вообще я был так называемый «офицер-шляпа» - это значит штатский и безнадежно невоенный человек. Как вы знаете, восстание это окончилось победой большевиков, а в деревню стали возвращаться с фронта молодые солдаты, и деревня стала тоже гораздо беспокойнее.
- А в чем выражалось это беспокойство?
- Например, однажды к нам заявились крестьяне и потребовали выдать все имеющееся в доме оружие. Отец мой бы охотник, у него были охотничьи ружья, а у меня был великолепный кольт. И у нас все это отобрали. Комическая сторона дела состояла в том, что через некоторое время меня таинственно пригласили опять в нашу деревушку, в избу к старосте, где сидели очень чинно пожилые крестьяне, а на столе лежало все наше оружие. И эти крестьяне попросили меня передать извинения «старому барину», то есть моему отцу, и вернули все оружие.
- Как называлась деревня, где было ваше имение?
- Притыкино. Осенью самый опасный был момент для меня. Была регистрация офицеров. Это уже при большевиках.
- А кем она практически проводилась?
- Там уже были Советы, и постановление было такое, что все офицеры царской армии должны явиться к большевистской власти и служить в той армии, в Красной армии. Но я этого не хотел. Вообще из деревни не хотел уезжать. И мать как-то устроила, я не знаю, за какой-то фунт дроби, что меня в местном сельском совете записали рядовым.
- А вы были знакомы с людьми из этого совета? Что они из себя представляли?
- Просто местные крестьяне, писаря какие-то. Один раз я поехал в Москву, уже после большевистского переворота. В то время еще существовали в Москве небольшевистские издания - кооператоры их издавали. И была такая газета «Власть народа», еженедельная, и в этой газете я поместил бешеную статейку. Теперь это кажется смешным, но во время этого восстания некоторые шрапнели задели и испортили купола Кремля. Так вот я распалился, что это вандализм: Кремль разрушают. Было напечатано, ничего мне не сделали решительно, но комизм заключался в том, что Луначарский, который был тогда комиссаром народного просвещения, с которым я по молодости был хорошо знаком, мы во Флоренции вместе жили в 1907 году, Луначарский был так же возмущен, как и я. И он высказал это возмущение Ленину. Он хотел уйти из партии. А Ленин его так изругал, что тот в партии остался. А я в этой статейке подчеркнул, что я ему больше никогда руки не подам, этому Луначарскому. Ничего из этого не вышло. И много позже мы нос к носу встретились, он очень любезно со мной поздоровался, и я тоже.
- Но в то время, когда вы писали эту статью, вы знали, что Луначарский также обеспокоен?
- Нет, он был большевистский комиссар.
- Вы сказали, что познакомились с Луначарским во Флоренции. Это было при каких обстоятельствах, вы просто путешествовали по Европе?
- Да. А он тогда был в эмиграции. И с женой жил во Флоренции некоторое время, мы встречались, много разговаривали об искусстве. Он был вообще не зверь, он был культурный человек, но страшно болтливый. Он утомлял меня своей разговорчивостью.
- А, вспоминая вашу статью или ваши встречи во Флоренции, какое у вас впечатление осталось - он был человеком образованным, начитанным?
- Несомненно. Он был настоящий русский интеллигент левого уклона, у него были какие-то свои философские идеи, кажется, даже не совсем совпадавшие с марксизмом. Мах-Авенариус какой-то был тогда философ, и они этого Маха-Авенариуса обрабатывали. Он и Богданов.
- А потом вы встретились с ним уже после революции?
- Да, в Москве в 21-м году. Мы столкнулись в подъезде большого дома, где жил мой издатель. Знаете, бывают такие двойные двери. Он тянет дверь туда, а я - сюда. И в этом промежутке мы нос к носу. Он был в великолепной шубе и очень любезно мне подал руку.
- Разговоров у вас никаких не было?
- Нет. Раз или два он меня в Кремль приглашал на какие-то совещания. Но вообще никаких отношений у нас не было с тех пор, как он стал большевиком.
Интересная черта тогдашнего быта - это путешествия по железным дорогам. Скажем, для того, чтобы попасть из Москвы в наше имение, надо было доехать до города Каширы. Сто верст всего. Но это было предприятие грандиозное. Поезда были переполненные, гроздями висели солдаты, бабы, мешочники. Иногда поезд останавливался среди дороги, пассажиры выходили, рубили дрова и подтапливали паровоз. Бог знает что. Один раз в Кашире при мне застрелили какого-то парня, который не хотел слезть с крыши, а милиционеры требовали, чтобы он слез.
В деревне было материально легче. По крайней мере, нам. А в Москве был холод, полуголод, жизнь пещерная. Многие писатели уже тогда уехали на юг, именно из моих бывших приятелей - Бунин, Алексей Толстой, который тогда был страстный националист. Но потом, как вы сами знаете, он Сталина превозносил. Многое изменилось…
Наступил 18-й год. Тут произошли перемены довольно существенные. Началась гражданская война, на юге появилась Белая армия. Это сейчас же отозвалось и здесь, в северной России, с одной стороны, надеждами какими-то, с другой стороны, большим возбуждением и раздражением, и населения, и власти. Террор усилился.
- А вы продолжали жить в деревне?
- Да, я был увлечен литературными занятиями, несмотря ни на что. Курьезы революционного времени. С одной стороны, помещиков истребляют, а ко мне, как к бывшему офицеру, заходит во флигель какой-то мещанин из дальнего села. Видит множество книг, приходит в такой восторг, что целует мне руку. И какая-то баба в Кашире тоже поцеловала мне руку. Хотя я барин. Она что-то спросила меня, я ей дал какое-то пустяковое указание. Никогда мне никто не целовал руки при царском правительстве, но при большевистском - да.
