Читаем без скачивания Железные зерна - Виктор Гусев-Рощинец

У распахнутых ворот автостоянки нас приветствует ночной сторож. Застеклённая будочка-теремок, уже отслужившая один век газетным киоском, установлена справа при входе на бетонном фундаменте и теперь используется одновременно как наблюдательный пункт, помещение для обогрева и спальный блок. Для шестидесяти пяти членов нашего кооператива не составляет труда содержать оплачиваемых сторожей, учитывая что членские взносы, назначенные правлением – тридцать рублей в месяц – значительно выше чем во многих других местах. По сравнению с расходами на бензин это не деньги, но почему-то именно они служат темой нескончаемых дебатов на общих собраниях. Я объясняю это повышенной нервностью всех вообще «владельцев индивидуальных транспортных средств» и года два назад предложил зятю, на мой взгляд, интереснейшую тему для диссертации: «О влиянии индивидуального транспортного средства на сердечно-сосудистую систему его владельца». Поскольку мой зять без пяти минут кандидат, он не проявил к проблеме должного интереса, и тогда я решил начать её разработку самостоятельно, чтобы доказать с цифрами в руках неоспоримый, по моему мнению, тезис о пагубности вышеназванного влияния. Пока что я собираю статистику; если мой сын станет невзначай медиком, а не историком, как задумал, я передам ему накопленный материал. Дело осложняется только тем, что держа свои исследования в секрете, мне трудно находить поводы для выспрашивания малознакомых членов кооператива о их здоровье. Тем не менее, в моём активе уже восемь инфарктов, три инсульта и двадцать четыре гипертонических болезни. Предварительные расчёты показывают, что я на верном пути; к тому же я дополняю статистику путём интроспекции – вглядываясь в самого себя. Я знаю, что, продав машину, впредь лишусь возможности пользоваться этим методом, зато существенно повышу свои шансы довести начатое исследование до конца.

У меня плохая память на лица, но этого человека я узнаю, – в основном по его овчинному тулупу, который он не снимает ни зимой, ни летом. Он выходит из будки, и мы обмениваемся обычными замечаниями о погоде, о возможном состоянии дорог и приходим к единодушному мнению, что, разумеется, погода отличная, но во второй половине дня обещали дождь, и тогда надо смотреть в оба… и так далее – обычные здесь формулы вежливости, имеющие хождение не только в разговорах со сторожами, но и между «владельцами», иногда подкрепляемые разве что коротким диспутом о резине, карбюраторах, распредвалах, аккумуляторах, днищах, ветровых стёклах, «дворниках», масляных фильтрах, гаишниках, техосмотрах и прочем, наполняющем жизнь автомобилиста. Три-четыре человека, то показываясь, то исчезая, копошатся у своих машин, готовясь к отъезду. Ритуал требует сосредоточенности, и поэтому даже внутренне я не сетую на то, что ни один из них не поднимет глаз, не повернёт головы, чтобы приветствовать нас, когда мы идём по проходу меж двух рядов обращённых друг к другу своими тупыми «фюзеляжами» разномастных, разнокалиберных автомобилей, направляясь к своему – сорок четвёртому – номеру. Только наш сосед по этажу – здесь номер тридцать пять – маленький человечек с чёрными усами, о котором я лишь знаю, что он архитектор, проезжая мимо нас к выходу, кивает и улыбается за приспущенным стеклом своей новенькой сверкающей лаком «восьмёрки». Машину он приобрёл недавно, и этот, в общем, очень значительный повод, чтобы свести более близкое знакомство (так называемые автолюбители, если только они не на дороге и не включены таким образом во всеобщую гонку, испытывают друг к другу нечто вроде родственных чувств) не успел возыметь действия: у архитектора ещё ничего не сломалось, он не попадал в дорожные передряги, и ему не требовалась пока что помощь более опытного коллеги. Я ловлю себя на мысли, что жду этого момента и даже с некоторой долей нетерпения; возможно, причиной тому самоуверенный вид восседающего за рулём и самого «транспортного средства»; они, должно быть, ещё не знают, как налетающий сзади «МАЗ» превращает в гармошку и не таких зелёных новичков и как трудно потом отделить их друг от друга, развести, как говорится, по сторонам – хорошо коли не навеки – вот такую нежную пару. Железные гробы, говорю я сыну, имея в виду шестьдесят пять населяющих наш загон «изделий», которые всякий раз по какой-то странной ассоциации приводят мне на ум «изделия» нашей «фирмы»: несмотря на всю несопоставимость предназначений, у них всё-таки много общего, начиная от заводских цехов, где они рождаются в муках и грохоте, до запаха разогретого на солнце окрашенного металла. Закрыв глаза, я легко могу себе представить: степь, осеннее солнце, тёплый ветерок доносит откуда-то запах бензина; моя ладонь на круглящемся боку «носителя». С автомобилями, разумеется, всё проще; моя рука, лежащая на капоте, проникает в ритм и наполненность моторного пульса, чуткое ухо улавливает даже самые незначительные отклонения в шумовой картине, такое приходит с опытом, и я вправе гордиться своей автоквалификацией, но вот нужна ли она мне – в этом я не уверен. Моё замечание о «железных гробах» направлено на то, чтобы сбить крепнущий день ото дня водительский накал сына. Я сознаю что сделать это почти невозможно – я не могу не давать ему уроков вождения: сей предмет входит в школьную программу, и я должен сделать сына классным водителем, больше некому, тех часов, что отводит школа, едва ли хватит чтоб научиться отличать тормоз от сцепления и не гнать на жёлтый свет. С другой стороны, я не хочу видеть сына одним из тех фанатиков баранки, для которых жизнь без машины представляется неким унылым однообразием.

Мальчик уже сидит за рулём и прогревает мотор. Я совершаю ритуальный обход, предварительно забросив на заднее сиденье вещи, которые мы принесли с собой и должны доставить на дачу. Новый островок ржавчины на боковой стенке левого крыла, сам по себе незначительный, напоминает мне о моём решении продать машину. Однако для продажи её надо заново выкрасить, а для этого где-то найти гараж, мастера по окраске, потом покупателя и так далее, до тех пор пока не иссякнет воля и решимость осуществить задуманное, или оно (чему трудно всё же поверить) наконец осуществится. Я сознаю также всю двойственность своей воспитательной политики, где одну руку я заботливо держу на баранке, помогая сыну преодолевать самые трудные повороты, а другой – мысленно, – зажав кувалду, крушу и корёжу неподатливый металл, чтобы рано или поздно вывезти его на переплавку вместе с автомобильными пристрастиями моих детей. Меня не устраивает обещанная нам в скором времени «полная автомобилизация населения»; я никому не говорю об этом, но в душе считаю её преступлением. Моя дочь, несколько лет назад окончившая ту же самую шестьсот седьмую школу и получившая кроме положенного аттестата зрелости ещё и «международные права водителя третьего класса», долгое время, вплоть до своего, к счастью, раннего замужества осаждала меня просьбами о доверенности и праве свободно распоряжаться машиной, ссылаясь при том на состояние моего здоровья, препятствующего, по её мнению, автомобильным страстям, подобно тому, как старость препятствует страстям любовным. Однако ж я остался твёрд, я не учил её вождению, она не получила тогда ни доверенности, ни ключей, и даже перспектива испорченных отношений не могла поколебать моей решимости: только один раз мне надо было увидеть её за рулём: я передал его ей на участке Павшино-Ильинское, когда мы ехали на дачу после выпускных экзаменов, и в заднем кармане джинсов у неё лежали новенькие права, – её напряжённые газа, до белизны в суставах сжимающие баранку руки, какую-то нервную суетливость, свойственную, по моим наблюдениям, всем водителям-женщинам. В этот солнечный июньский день, который как-то сразу поблек и запылился, когда мы поменялись местами, и я сел справа, на самое опасное место, я дал себе клятву, что это первый и последний раз. И я сдержал её, несмотря на уговоры и даже слёзы дочери, так и не понявшей, кажется, моего страха на том перегоне, навсегда врезавшегося в мою память и разросшегося в ней до столь внушительных размеров, что таким чувствам, как жалость к умоляющему тебя со слезами на глазах твоему же ребёнку, как острое желание сделать ему что-либо приятное и тому подобным, просто не осталось места. К счастью, вскоре другие волнения и заботы – влюблённость, замужество, ребёнок, первая в жизни самостоятельная работа помогли всем нам справиться с этой, я повторяю, без преувеличения труднейшей проблемой. Время заровняло следы, и на месте забытого погребения остался лишь маленький холмик пропитанного горечью пепла. Может быть, кому-то и хочется принять участие в этой самой «полной автомобилизации», но только не мне. Напротив, когда мне удастся избавиться от машины (а это, в свою очередь, я уверен, поможет мне бросить курить) я тотчас образую – да позволено мне будет так назвать её – «Лигу борьбы с автомобилизмом». Устав и программу я мысленно уже сочинил, теперь дело только за тем чтобы найти единомышленников и привлечь их к будущему движению. Возможно, это и есть то самое «дело», которое станет смыслом моего пенсионного бытия. Мой сын, однако, подробно посвящённый в мои планы, когда он по необходимости или невзначай становится свидетелем моих рассуждений на темы о желательных, по моему мнению, социально-экономических преобразованиях, скептически улыбается, и я слышу его излюбленную оценку доброй половины происходящего в этом мире: «Маразм!» – выразительно произносит он день ото дня крепнущим басом. Взамен моей, как он говорит, стариковской философии он предлагает собственный путь – полной геликоптеризации населения, и я уверен, что если бы он стал когда-нибудь у кормила технического прогресса (что, слава богу, маловероятно), то непременно бы постарался осуществить её.