становится не по себе. Та ужасная жизнь — даже не жизнь, а ежедневное выживание, — никак не хотела оставлять меня, постоянно напоминала о себе. И то, что Царевичев так основательно покопался в ней, меня изрядно конфузило.
— А насчёт того, как она узнала… — продолжает босс. — Ты не поверишь, но твоя престарелая соседка днями напролет сидит на диване около стены, смежной с вашей квартирой. Либо ток-шоу по телевизору смотрит, либо прикладывается ухом к стене. Говорит, что у вас там почти каждый день тоже интересное происходит.
Я тяжело вздыхаю и отвожу взгляд.
Ну да, интересное, если не жить внутри каждодневного папашиного ток-шоу. Как же стыдно, что Царевичев теперь в курсе всей этой убогой грязи моего прошлого!
Сама не замечаю, как мы оказываемся уже возле особняка. Чувствую, как босс временами поглядывает на меня, но ничего не говорит. Загоняет машину в гараж, перекидывается парой слов с охраной.
Погрузившись в невесёлые мысли, я дёргаю изнутри ручку двери, чтобы выйти, но она распахивается раньше. Царевичев одним движением выдергивает меня из салона и подхватывает на руки.
— Артём, зачем? — возражаю я, но не слишком усердно. Очень уж приятно чувствовать на себе его внимание и находиться в его объятиях. Они такие крепкие, надежные.
И очень, очень собственнические.
Слышу, как из будки у въезда в особняк посмеиваются охранники, наблюдая за нами, и в смущении снова делаю попытку высвободиться.
— Не дергайся, Катя, — шепчет Царевичев мне на ухо и трётся носом о мою щеку, явно наслаждаясь процессом. — Дай поносить боссу тебя на руках. И хватит стесняться, ты уже большая девочка.
— Дети увидят… — начинаю я, но меня мгновенно затыкают уверенным:
— Плевать.
Он вдруг делает оборот вокруг самого себя со мной на руках, словно совершая элемент какого-то романтического вальса, и у меня кружится голова. Все плохие мысли выдувает напрочь, и в сердце поселяется восхитительная лёгкость.
Смотрю на него, такого сильного и непривычно нежного, затуманенным взглядом и думаю, что ещё немного, и мои зрачки превратятся во влюбленные сердечки, как в мультиках.
— Катя, — тихо говорит он мне. — Ну же, Катя… ты помнишь, о чем мы с тобой говорили?
— Помню. я.
— Артём Александрович! — громко окликает из будки высунувшийся охранник, и Царевичев бросает на него крайне раздраженный взгляд.
— Чего тебе?
— Тут, хм… Ангелина Алексеевна приехала. Впустить?
Губы Царевичева плотно сжимаются. На моих глазах стремительно совершается его преображение: проникновенная мягкость взгляда растворяется без следа, а красивое мужественное лицо твердеет и становится невозмутимым. Улыбающегося Артёма больше нет. Теперь это снова он — равнодушно-жёсткий босс.
И все же на землю этот босс меня таки не опускает.
— Пропусти, — приказывает он охраннику, попутно пресекая мою очередную попытку вырваться.
Жена Царевичева вплывает в распахнувшуюся дверь высокомерно-непринужденной походкой манекенщицы.
— Артем, почему меня сюда нормально не пропускают? — начинает она на ходу с недовольством и… умолкает при виде открывшегося ей зрелища. Более того, слепа спотыкается и притормаживает с раскрытым ртом.
Видимо, так и не находит приличных слов, чтобы выразить своё отношение к увиденному.
— Ты подписала документы на развод? — небрежно интересуется Царевичев.
— Нет.
— Зря. Тогда увидимся в суде, — он выжидает пару мгновений и с лёгкой насмешкой добавляет: — Что-то ещё? Может, ты хочешь побыть с нашим сыном? Повторить игру в пейнтбол? В прошлый раз он был в восторге.
При этих словах Ангелину малость перекашивает.
— В следующий раз, — холодно отвечает она. — Артём, подумай ещё раз. Хорошо подумай. И реши для себя, готов ли терпеть насмешки высшего общества из-за своей неотёсанной официантки? — затем переводит на меня взгляд и, уже не таясь, бросает с откровенной угрозой: — А ты рано радуешься! Пожалеешь ещё, что спуталась с моим мужем.
Глава 11. Чудеса с папашей
Осадок от ядовитых слов блондинки хоть и остаётся травить горечью душу, но на следующий день чувствуется уже не так остро. Да и некогда мне об этом думать, когда один лишь вид знакомой старой хрущевки ввергает в состояние унылого беспросветного дежавю.
И от этого чувства очень хочется развернуться и убежать как можно дальше.
— Эту старую пятиэтажку через год планируют сносить, — сообщает Царевичев, когда мы входим в подъезд папашиного дома. — А жильцов расселят по трем панельным новостройкам.
— Интересно, куда переселят папу, — задумчиво размышляю я вслух. — Вряд ли его жене понравится переезд, если они окажутся где-то на окраине… Хоть это и старье, но все же центр города.
— А куда бы ты хотела, чтобы его переселили? — небрежно любопытствует босс.
— Да мне всё равно. Лишь бы перестал пить и зажил по-человечески.
Перед дверью, за которой до недавнего времени я жила… нет не жила, а выживала всю свою сознательную жизнь, мне становится тоскливо.
Вот сейчас мы войдём, а там внутри — папаша в той или иной степени опьянения.
Один или со своей собутыльницей-женой, неважно. Но в квартире, должно быть, по обыкновению воняет отвратительным перегаром, заплесневевшими солёными огурцами и горой немытой посуды с остатками испорченной еды.
И зачем только Царевичев вбил себе в голову, что ему прямо-таки позарез необходимо официальное знакомство с моим отцом?.. Одно только расстройство из этого выйдет.
Хочу открыть дверь своим старым ключом, но в последний момент замечаю, что замок на ней уже сменили. Приходится жать на звонок.
Почти сразу по ту сторону слышится расхлябанное шарканье домашних тапочек. Один щелчок замка, и дверь — нараспашку.
— Кого там принесло? — недовольно рявкает мачеха и осекается при виде Царевичева. — 3драсьте.
Босс стоит рядом со мной в скучающей позе: одна рука в кармане, вторая поигрывает брелком с ключами от внедорожника.
— Папа дома? — хмуро спрашиваю я.
— Дома дома, где ж ему ещё быть-то! Проходите… — она суетливо отступает в сторону, поправляя на себе вульгарный халат с огромным вырезом на груди.
При нашем вторжении в прихожей становится не просто тесно, а совсем непроходимо. Царевичев с его высокой широкоплечей фигурой занимает сразу половину крохотного помещения.
Подавив смешок, я быстро проскакиваю в зал. Туфли не снимаю — в квартире слишком давно не мыли пол, чтобы собирать с него грязь своими носками. Да и мачеха, помнится, на пару с папашей частенько разгуливала дома в уличной обуви.
Когда-то я боролась с этим каждый день, протирая за ними грязные следы… но это был фактически бессмысленный мартышкин труд. Чистота держалась от силы несколько часов, а потом следы возвращались. И энергии на борьбу с чужой неряшливостью уходило море.
— Кто там, Альбиночка? — раздается из спальни на удивление трезвый и ясный голос отца.
