Читаем без скачивания Детская книга - Борис Акунин

В конце концов, на что ему кошелек? То есть, конечно, имелась у Ластика одна мысль. Пока Эраст Петрович будет добывать Райское Яблоко, можно было бы сбегать на Почтамт и купить почтовых марок. Сам-то он марки не собирал, но вот одна уже упоминавшаяся особа с соседней парты коллекционировала, причем именно старинные. Если ей подарить набор гашеных и негашеных марок из 1914 года, может, она, наконец, обратит внимание на то, что на свете существует человек по имени Эраст Фандорин, пускай небольшого роста и с брэкетами на зубах, но не лишенный некоторых достоинств? Вот на что должны были пойти деньги из украденного кошелька.

Унося ноги из нехорошего квартала, Ластик всё вздыхал по поводу утраты, но потом вспомнил о спрятанном золотом. Сунул пальцы за пряжку. Ура! Полуимпериал был на месте. Ну, значит, будут и марки.

В Колпачном переулке было гораздо чище, чем на Хитровке. Мимо ехали коляски, некоторые очень красивые, сияющие полировкой. Одна из них, с ярко-алыми спицами остановилась. Молодой мужчина в смешной шляпе с узенькими полями крикнул с козел:

— Чего, барич, зря подметки топчешь? Садись, докачу. Если не дале Лубянки, двугривенный всего.

Лошадь у него была — просто заглядение. В гриву вплетены разноцветные ленты, копыта сверкают лаком, а сиденье красного бархата.

Ластик поскорей открыл семьдесят восьмую страницу, шепнул: «Двугривенный».

Унибук доложил:

ДВУГРИВЕННЫЙ — монета достоинством в 20 копеек. До 1911 года чеканилась из серебра, затем из медно-никелевого сплава.

— Чего в книжку уставился? — заманивал извозчик. — Не сбежит твоя учеба. Эх, гори оно огнем, давай за гривенник, себе в убыток! Для почину, первый нонешний седок будешь.

Но не было у Ластика ни двугривенного, ни гривенника. А то можно было бы прокатиться до Сверчкова переулка лихо, с ветерком. И время, потраченное на Хитровку, наверстал бы.

— Спасибо, — вздохнул Ластик. — Я пешком, мне близко.

Еще раз пожалеть о кошельке довелось на углу Покровки. Пока шел вверх по крутому переулку, весь взмок. Несмотря на ранний час, солнце жарило вовсю. Ластик снял фуражку, обмахивался ей, словно веером.

Покровка и в 1914 году, оказывается, была улицей людной. Экипажи ехали один за другим, и прохожих было полным-полно, все одеты, как в кино: у мужчин высокие жесткие воротнички, женщины в шляпках и с зонтиками, платья длиннющие, до самой земли.

А на углу Потаповского, где теперь газетный киоск, стоял мороженщик в белом фартуке и нарукавниках.

— Землянично-клубнично-клюквенно! — звонко кричал мороженщик, постукивая ложкой о свою тележку. — Бламанже, какава, дюшес, тутти-фрутти! Две копейки кругляш, с вафлей три!

Ужасно захотелось Ластику антикварного мороженого. Папа говорил, что в старину оно было очень вкусное, безо всякой химии.

Выудив заветный полуимпериал (марки можно купить и на сдачу), пришелец сказал:

— Один тутти-фрутти и один бламанже. В вафле.

Нарочно выбрал мороженое позаковыристей, какого нет в Москве XXI века.

Мороженщик покосился на золото, но монету не взял:

— Куды желтяк суешь? Сдачи нет, не расторговался. Ты б еще сотенную сунул!

Ластик сглотнул слюну.

— Скажите пожалуйста, а где тут обменный пункт?

— Чево? — подозрительно уставился на него продавец.

И пошел Ластик дальше. Вот тебе и бламанже.

Надо сказать, что и Покровка за век не очень-то переменилась. Разве что пропала большая красивая церковь, на месте которой теперь стоит большой скучный дом. Ну и вывески, конечно, совсем другие. К примеру, на месте нынешней чебуречной — кондитерская с красивым названием «Шик де Пари».

Напротив витрины, украшенной изображением огромного эклера, остановилась коляска. На тротуар спрыгнул кавалер в плоской соломенной шляпе с черной ленточкой. Подал руку барышне — она была в платье, сплошь покрытом крошечными бантиками, на ногах высокие ботинки со шнуровкой, на голове широченная шляпка с искусственными цветами и вишенками. Оба совсем молодые — по современным меркам, класса из десятого.

Ну и утеплились, по такой-то жарище, подумал Ластик, пожалев их, особенно парня. Тот был в пиджаке, а внизу еще жилет и рубашка с колючим крахмальным воротником, галстук. Как только не употеет!

Но когда поровнялся с парочкой и потянул носом воздух, понял, что ошибся. Употели, и еще как — даже густой аромат одеколона не забивал запаха.

Как же им, бедным, нелегко жилось-то в 1914 году!

Кавалер приподнял свою смешную шляпу (блеснул пробор — такой же намасленный, как у реалиста Фандорина), согнул руку бубликом:

— Милости прошу обпереться об мой локоть, драгоценная Евлампия Бонифатьевна.

Ластик был уверен, что девушка рассмеется в ответ на это шутливое обращение, но та церемонно кивнула:

— Мерси, Пантелей Кондратьич, беспременно обопрусь.

И оба чинно, торжественно проследовали в кондитерскую.

Вот бы у нас в лицее все так разговаривали, принялся мечтать Ластик. Входит он в класс и говорит Мишке: «Драгоценный Михаил Бонифатьевич, милости прошу не обпираться вашим локтем об мою половину парты».

В мечтах и не заметил, как миновал Потаповский переулок и повернул в Сверчков.

Профессор сказал: железные ворота, повернуть во двор, крыльцо в четыре ступеньки…

Вон они, ворота. Столбы от старости вросли в землю. Неужели здесь живет Эраст Петрович Фандорин?

Сердце Ластика заколотилось, как бешеное. Он разом забыл о пустяках и побежал вперед, спасать честь Дорнов и будущее человечества.

«Сево надо?»

На двери сияла ярко начищенная табличка. На ней только имя, без звания, без указания профессии.

Ластик поднес палец к кнопке звонка, но нажать не решился.

Неужели он сейчас наяву увидит элегантного брюнета с седыми висками — того самого, с портрета? Правда, там Эраст Петрович молодой, а в 1914 году ему уже… сколько? Он родился в 1856-м, значит, целых 58 лет. Наверно, совсем седой.

Что же ему сказать-то? Здравствуйте, я ваш правнук?

Нет, лучше ничего не говорить, а сразу протянуть письмо. Надо думать, мистер Ван Дорн там всё что нужно объясняет.

Ластик сунул руку за пазуху. Похолодел.

Конверта с бумагами не было! То ли вывалился по дороге, то ли, что вероятней, вытащили хитровские ловкачи — подумали, деньги.

Беда!

Что делать?

Попробовать объяснить самому? Но разве Эраст Петрович поверит мальчишке-реалисту, несущему фантастическую чушь? Кто вообще в такое поверит! А в конверте были и факты, и доказательства… Ох! Там ведь еще было имя и адрес генерала, у которого хранится Яблоко!

Ничего не попишешь, придется возвращаться к профессору. Пусть приготовит новый конверт. До чего же стыдно! Паршивый из Ластика получился фон Дорн…

Он понуро развернулся, собираясь спуститься по ступенькам, но дверь вдруг взяла и отворилась.

На Ластика смотрел невысокий, крепко сбитый человек с раскосыми глазами. Коротко стриженные волосы, черные с проседью, торчали, как иголки у ежа.

— Сево тортишь перед дверью, марьтик реарист? — спросил азиат с мягким акцентом, черные глазки подозрительно сощурились. — Минуту тортишь, две тортишь, пять тортишь. Кто такой? Сево надо?

Это же японец Маса, верный помощник Эраста Петровича, догадался Ластик. Он «л» не выговаривает, как и половину остальных букв.

— Вы — Маса? — пролепетал Ластик.

— Кому Маса, а кому Масаир Мицуевич, — строго поправил японец и прищурился еще больше. — Чебя кто присырар?

Эх, была не была, решился Ластик. В конце концов, если не поверят, можно будет заявиться снова. Из будущего-то? Да хоть тысячу раз.

— Мне бы Эраста Петровича Фандорина. Он дома?

Маса молчал, цепко разглядывая реалиста. Выражение лица постепенно смягчалось — кажется, мальчик ему чем-то понравился.

— Господзина нету. Уехар.

Ластик не очень-то и расстроился. Все равно за письмом возвращаться.

— Скоро вернется?

— Терез две недери.

Как через две недели?! Но это же… Это поздно! Камень уже украдут!

— Как через две недели?! — в голос закричал Ластик. — Но это же поздно! Ка… — Он поперхнулся. — Как его разыскать? Он мне очень-очень нужен!

— Когда господзин уезяет одзин и дазе меня не берет, разыскачь его нерьзя. Совсем нерьзя, — покачал головой Маса и тяжко вздохнул. — Приходи терез две недери, марьтик реарист.

И закрыл дверь, уныло сверкнувшую медной табличкой.

Совсем караул

Обратно Ластик брел, не глядя по сторонам, и думал только об одном: это крах, полный крах. Должно быть, Эраст Петрович занят каким-нибудь важным расследованием, до того секретным, что даже верного помощника с собой не взял.