Времени было мало, но приходилось повторять сказанное еще и еще раз. В конце концов я начинала злиться. Очень сильно. Мои приступы ярости впечатляли Рамина, но он переводил мои слова как можно более дипломатично.
Была одна вещь, которую я во что бы то ни стало хотела вложить в их головы: «Я хочу научить вас выкручиваться самостоятельно. Перестаньте рассчитывать на иностранцев — не им снимать вашу страну. Вам! И, как только вы научитесь это делать, никто у вас этого не отнимет. А теперь — за работу».
Несомненно, это действовало. Но что оставалось к следующему дню? Я видела, что они строят из себя маленьких девочек, чтобы растрогать меня, и снова начинают жевать жвачку и мечтать. И надо было все начинать сначала.
Практическая работа подходила им больше. Спрятавшись за высокими стенами нашего здания, они учились снимать земельные участки и садовников, жизнь в офисах, возню на кухне. Просмотр их первых кассет привел меня в шок. Они видели жизнь в темном цвете. Все без исключения. Нет сомнения, что это происходило из-за чадры и маленького поля обзора. Но это не мешало им, тем не менее, защищать свои жалкие репортажи, парируя мои доводы: «Такова жизнь». Я научила их тому, что жизнь иногда бывает хороша.
В одно летнее утро, очень рано — шум машин не перекрывал еще переливов колокольчиков, привязанных к гривам ослов, — я увидела, как Мерхия пересекла двор с опущенной головой и поскорее вбежала в класс. Куда делся ее сетчатый «саван»? Он был брошен в крапиву.
Она осмелилась. Осмелилась идти по улицам Кабула под взглядами мужчин, лишь покрыв голову. Он был грандиозен, этот ее жест независимости. Она дрожала как от страха, так и от гордости. Но понадобилось еще восемь месяцев, чтобы она перестала жалеть о своем прошлом заточении. Вооруженный бородач заставил ее носить чадру, когда ей едва исполнилось пятнадцать. Пролив море слез, не единожды упав, испытав удушье, потом она привязалась к ней. Мерхия призналась мне позже: «Мне стыдно было ее носить, теперь мне стыдно ходить без нее. Но как можно держать камеру с такими скованными движениями?»
Как только я приехала в страну, меня предупредили о чудовищном давлении на афганцев, особенно на женщин, со стороны общественного мнения. Один неловкий или неправильно понятый поступок, и их репутация летит ко всем чертям, а позор ложится на всю семью. Тогда я ввела правило, от которого ни я, ни мои ученицы не отступали: избегать любого поведения, которое может вызвать неадекватную реакцию. Я знала, что при малейшей провинности родители заберут у меня своих дочек, и они тут же будут выданы замуж. Каждый вечер я развозила девочек по домам на машине с нашим шофером, ведь было немыслимо, чтобы молодая девушка бродила одна по темным улицам. Я пользовалась моментом, чтобы поговорить с родителями и успокоить их. Они, как-никак, имели достаточно смелости, чтобы разрешить своим дочерям стать журналистками, и мужества, чтобы не обращать внимания на сплетни. Их доверие было очень важно для меня.
Они встречали меня очень гостеприимно, как того требует традиция, просили, чтобы я выпила чаю со сладостями, поужинала с ними. Я отказывалась, но они настаивали, не обращая внимания на мои протесты. У этих людей не было ни мяса, ни овощей, чтобы накормить своих детей, но я знала, что все это будет в моей тарелке. Я не могла этого допустить. Несмотря на то что в их жилищах не было ни проточной воды, ни электричества, они были безупречно чисты, так же как и палатки в лагере беженцев.
Начался месяц Рамадан. Но в «Айне» на вечерах для иностранцев алкогольные напитки лились рекой. Что может быть лучше для успокоения нервов, серьезно пошатнувшихся от нелегкой повседневной жизни? Многочисленные перебои с электроэнергией, ужасный холод зимой, языковой барьер — все это впридачу к послевоенной обстановке оправдывало маленькие слабости. Тем не менее меня они смущали, и когда утром я спускалась завтракать, то испытывала неловкость от такого количества пепельниц, наполненных окурками, и разбросанных повсюду бутылок.
Наутро при помощи двух французских журналистов, шокированных не меньше моего, я собрала весь мусор и выбросила в корзину, чтобы этого не пришлось делать уборщицам-афганкам. Что бы они подумали о манерах молодых европейцев? Наши ученицы первыми стали бы жертвами дурной репутации.
За несколько недель они научились наводить кадр, понимать смысл картинки, ее композицию. Но какой ценой! Эта ускоренная работа выжимала из меня все соки, у меня не было сил поужинать, я успевала только добраться до постели. У меня была маленькая комнатка с кроватью и стулом — негде походить взад-вперед, размышляя. Но наутро их энтузиазм, апломб, смех снова придавали мне сил. Их жажда познания, яростное желание научиться были явны, ощутимы. Я видела, что они созрели для того, чтобы сделать свой первый репортаж. К сожалению, я не могла предложить им ничего лучшего, чем съемки небольшими группами в интерьерах ассоциации «Ашиана», которая помогала беспризорным детям. Сама же улица с толпами зевак, глазеющих на молодых афганок, манипулирующих камерой, с нервозностью, которая все еще царила и могла перерасти в агрессивность, была для нас закрыта. Но они проявляли нетерпение.
Кабул — большая деревня, где все друг друга знают. «Айна» была необычной организацией; ее создатели-энтузиасты, не будучи профессионалами, вызывали симпатию. И народ всегда толпился у этих «НЛО», которые умели организовать праздники по-особенному.
К середине сентября моя миссия в «Айне» заканчивалась. В мою честь была организована церемония, собравшая цвет представителей гуманитарных миссий. Почти весь Кабул пришел в здание «Айны». Я попросила нескольких учениц поснимать: мог бы получиться неплохой репортаж. Убедившись, что платки хорошо сидят на их головах, я бросила девушек в гущу праздника с камерами наперевес. В то время, когда Джамиля и Нилаб сосредоточенно работали, вошел директор ЮНЕСКО. Увидев их, он растерялся. Эти женщины, которых столько лет ни во что не ставили, вышли в люди и работали как настоящие телевизионщики!
На следующий же день ЮНЕСКО предоставила нам бюджет для работы, за ней последовали другие организации. Мы стали почти богатыми. Я сразу же стала получать зарплату в тысячу евро — не бог весть какие деньги, но они позволили мне взять на «Франс-3» продолжительный отпуск без сохранения содержания и продолжить работу.
Иногда моим ученицам не хватало усидчивости. Я выяснила, что они пропускали занятия, как только подворачивалась возможность немного подзаработать на пропитание. И так как наша касса наполнялась, я потребовала, чтобы девочкам выплачивали зарплату в 100 долларов в месяц. За это они должны приходить каждый день, иначе я могла их отчислить.
