Повезло…
Потом, в самолете, когда двойная порция джина помогла немножко расслабиться, Джейсон уже с чувством некоторого стыда вспоминал о своем испуге. Все-таки он не слишком тщеславен – в том смысле, что радость обладания той или иной картиной не возрастает в нем прямо пропорционально количеству восхищенных воплей его знакомых, которым может представиться счастье законно любоваться этой картиной в его доме в Сиднее или зреть ее на публичной выставке с золоченой табличкой: «Из коллекции Дж. В. Полякофф». Да, он предпочитал тайную страсть явной, он именно Скупой рыцарь, его вполне устраивало наслаждение несметными сокровищами в одиночестве. Именно тогда вполне четко выработалось его жизненное кредо: если он сможет раздобыть очередной экземпляр для своего собрания легальным путем, скажем, на аукционе Сотби или выкупив у другого такого же одержимого любителя, – это прекрасно. Всегда приятно, а главное, безопасно ощущать себя законопослушным гражданином. Но если вдруг ему предложат стоящую контрабанду… что поделаешь, Джейсон спрячет свою законопослушность в карман.
Принимаясь за вторую порцию двойного джина, он хмыкнул, донельзя довольный собой. Все-таки он вполне унаследовал дух этих трех авантюристов – своего отца, и деда, и прадеда. Преуспеть в штате Новый Южный Уэльс чужаки могли только в том случае, если были отъявленными авантюристами. Ну да, ведь они видели в Австралии не часть цивилизованного мира, к какому надо приспособиться, перед каким надо смиренно гнуть спину, а просто дикую, необжитую землю, которую надо прогнуть под себя. Это современное выражение чрезвычайно нравилось Джейсону. Точно так же «прогибали» под себя Сибирь и Поволжье его давние предки Поляковы и Чернореченские, нанимавшие калмыцких и казахских байгушей, то есть бедняков, пасти гигантские овечьи отары, положившие начало будущему богатству… увы, изрядно потрепанному революцией, но все-таки сумевшему возродиться на бескрайних австралийских просторах.
Приятно ощущать себя авантюристом, этаким пиратом и флибустьером! И не менее приятно сознавать, что не ошибся в выборе партнера. Этот парень обещал Джейсону регулярно пополнять его коллекцию – в основном за счет русской провинции, где еще сохранились истинные шедевры.
Джейсон с великолепным простодушием отогнал от себя мысль о том, что его новый знакомый имел в виду прежде всего музеи этой самой русской провинции. Его бывшие соотечественники совершенно не умеют беречь свои сокровища. А ведь сказано – не вводи в искушение малых сил, в смысле воров. Кроме того, большевистская Россия в свое время немало поживилась состоянием Поляковых, так что пришло время возмещения ущерба. Как говорили те же большевики, начинается экспроприация экспроприаторов!
А что касается законов о контрабанде… Джейсон вспомнил свои бредовые страхи: арест, тюрьма, суд. Как изрек великий Пушкин, «ты сам – свой высший суд».
Вот именно: «Ты сам свой высший суд. Всех выше оценить сумеешь ты свой труд. Ты им доволен ли, взыскательный художник? Доволен? Так пускай…» И далее по тексту!
Джейсон попросил еще один джин. Он доволен, необычайно доволен собой, хотя не художник, а всего лишь ценитель искусства. Зато какой ценитель. А Пушкин – непревзойденный поэт! Джейсон обожал Пушкина. Некрасова, Достоевского и всяких Чеховых терпеть не мог, а вот Пушкина и Тургенева ставил необычайно высоко и читал только в подлиннике – что стихи, что великолепные тургеневские романы.
Тогда он и заподозрить не мог, что его страсть к романам великого русского писателя нанесет ему самую чувствительную сердечную рану в жизни.
* * *
– Мама дорогая! – изумился Валера и замер, сунув руку под мышку, словно намеревался почесаться – да и забыл об этом. – Снится мне, что ли?..
Что характерно, и у Пирога Петюни глаза сделались такие же вытаращенные, а рот смешно приоткрылся. Струмилин обернулся, чувствуя, как неприятно захолодел затылок: хуже нет, когда кто-то смотрит тебе в спину, а ты не знаешь кто.
Они, все трое, сидели за покосившимся деревянным столиком, установленным в оградке Костиной могилки: Пирог и Валера на лавочке, а Струмилин, бывший статью покрепче, обрел в единоличное пользование пластмассовый ящик из-под бутылок, завезенный на кладбище, наверное, какой-нибудь безутешной компанией и по сю пору валявшийся в кустах. Сидеть на нем оказалось не слишком удобно, только после третьей или четвертой стопки Струмилин пообвыкся, однако сейчас, резко повернувшись, едва не слетел со своего седалища и счел за лучшее встать.
И сразу увидел ее. Она шла, лавируя меж близко смыкавшихся оград, иногда поворачиваясь боком и еле протискиваясь, изгибаясь при этом всем телом. Ветер, солнечный августовский ветер, не утихавший весь день, налетал сильными порывами ей навстречу, так что тонкое серое одеяние обнимало тело. Просторный шелковый жакет вился за спиной, словно черные крылья. И бледно-золотая пряжа волос летела по ветру.
Девушка приостановилась, вскинула руки и раздраженно поймала волосы. Мгновенным движением закрутила их в жгут и чем-то там закрепила. Все это время она стояла полубоком к Струмилину, и тот смотрел на ее высоко поднявшуюся грудь и ткань, облившую бедра.
«Ого!» – захотелось ему сказать. Ничего больше – только это одобрительное «ого!». Но он, конечно, промолчал.
Девушка опустила руки, сделала еще шаг – и кажется, только теперь заметила трех мужчин, расположившихся в могильной оградке. Приостановилась, вгляделась… При виде Валеры по лицу ее пробежала судорога, при взгляде на Пирога губы сердито поджались, и было мгновение, когда Струмилину казалось, что она сейчас развернется и уйдет, однако в это мгновение она встретилась с ним глазами.
Струмилин невольно прищурился. Девушка смотрела на него очень пристально, испытующе, даже как бы недоверчиво. Помедлила еще – а потом решительно двинулась вперед и через несколько шагов оказалась у калитки. Лицо неприветливое, замкнутое, и голос звучал недобро:
– Давно обосновались?
Серые глаза скользнули по пластмассовым стопкам и бутылкам: две на столе, еще одна, пустая, под столом (это Костина привычка – сразу убирать пустую тару, говорил, плохая примета, когда порожние бутылки на столе, у него все и научились порядку), по кольцу небрежно накромсанной копченой колбасы, ломтям ноздреватого белого хлеба и розовым сахарным помидорам – немудреной закуске.
– Вижу, давненько. Ладно, посидели – и хватит. Собирайте свое барахлишко, да поскорее. Я подожду.
Она демонстративно отвернулась, так резко мотнув головой, что небрежно затянутый жгут волос развязался, и она вновь вскинула руки, начала сновать в светящихся прядях проворными пальцами, заплетая их в тугую недлинную косу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
