ей способ, как отыграться.
На момент начала действия Анне Федотовне восемьдесят лет, она живет в центре Петербурга на Гороховой улице, в прекрасном доме (сохранившемся до сих пор), окруженная «многочисленной челядью», которая, «разжирев и поседев в ее передней и девичьей, делала что хотела, наперерыв обкрадывая умирающую старуху».
В одной из первых сцен Анну Федотовну навещает ее племянник Павел, которого она называет Paul, и, когда он входит к ней в уборную, между ними происходит такой диалог:
«– Paul! Пришли мне какой-нибудь новый роман, только, пожалуйста, не из нынешних.
– Как это, grand’maman?
– То есть такой роман, где бы герой не давил ни отца, ни матери и где бы не было утопленных тел. Я ужасно боюсь утопленников!
– Таких романов нынче нет. Не хотите ли разве русских?
– А разве есть русские романы?..» – спрашивает графиня.
4.3. Все та же страсть к отступлениям
Я понимаю, что далеко не все, кто читает эту книгу, получили диплом по русской литературе. Это не недостаток – это нормальное положение вещей для подавляющего большинства населения.
Я, например, читаю книги, но, на мой взгляд, те, кто читает книги, необязательно лучше тех, кто их не читает; я отношусь к тем любителям чтения, которые предпочитают русские книги, но, на мой взгляд, те из читателей, кто больше любит русские книги, ничем не лучше тех, кто русских книг не читает.
Я уверен, что в мире нет литературы прекрасней, чем русская литература, но не намерен никого в этом убеждать, а тем, кто еще не читал Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Лескова, Достоевского, Толстого, Чехова, Булгакова, Хлебникова, Хармса, Ильфа и Петрова, братьев Стругацких или Венедикта Ерофеева, я просто завидую: если чтение их увлечет, их ждет еще столько чудесных открытий!
Вот, собственно, что я хотел сказать.
4.4. Русские романы
Я отдаю себе отчет, как уже говорил, что далеко не все, кто читает эту книгу, профессионально изучали русскую литературу. И это нормально.
Думаю, среди моих читателей немало таких, кто побаивается браться за русскую литературу и, в частности, за романы Достоевского. Возможно, им кажется, что он писал очень серьезные, интеллектуальные произведения, которые поднимают сложные философские и религиозные проблемы, поэтому они тяжелые, скучные, трудные для восприятия, над ними нужно долго и напряженно корпеть.
Возможно, кто-то, прочитав Набокова, разделяет его убеждение, что Достоевский – псевдолитератор, посредственный писатель, насмешник, чей успех объясняется тем, что публика вкусом не блещет и особой утонченностью не отличается.
Так вот, это не так.
Тяжелый и посредственный – это не про Достоевского, и его книги – не только для интеллектуалов.
Да, и он бывает посредственным (под стать нашим посредственным временам), а бывает и заумным, но в любом случае он из тех авторов, которых можно читать запоем, как в пятнадцать лет читают Дюма, если, конечно, вы читали Дюма, когда вам было пятнадцать.
Великий писатель Набоков ошибался в своих суждениях о Достоевском. Меня, конечно, могут спросить, кто я такой, чтобы спорить с Набоковым. Никто, просто Набоков, увы, был неправ насчет Достоевского. А вот кто был прав, так это Булгаков.
4.5. Протестую
В тот период, когда я работал над этой книгой, мы с Тольятти и Баттальей целыми днями сидели дома, почти не выходя на улицу (Батталья – это наша дочь), не ходили в кино и книжные магазины, не бывали в библиотеке, не пользовались автобусом и поездом, дочь не посещала школу, а мы – спортзал. Многое из этого забудется, но не все.
Я точно не забуду, как однажды мы заказали доставку из индийского ресторана, но что-то пошло не так, и нам стало плохо. После ужина, чувствуя, как начинает крутить животы, мы гадали, в чем дело, и я сказал: «Кажется, чечевица была второй свежести».
И все рассмеялись, потому что и Тольятти, и Батталья читали роман Булгакова «Мастера и Маргарита», откуда и узнали об осетрине второй свежести: такие фразы, прочитанные один раз, остаются в памяти на всю жизнь.
Бесконечные вереницы дней, проведенных в детстве дома, выветрились из памяти, но один остался навсегда.
Однажды после обеда, когда все пошли спать, я не мог уснуть, читать мне было нечего, и я взял антологию брата, который, если не ошибаюсь, учился тогда в девятом классе, полистал ее и вдруг перенесся в какой-то московский театр, где на сцене стоял человек в клетчатом пиджаке и кот размером с гиппопотама (по-русски его звали, как я сразу запомнил, Бегемотом), а в зале сидели москвичи, которые за последние несколько столетий ничуть не изменились. Об авторе я никогда раньше не слышал – это был некий Михаил Афанасьевич Булгаков, родившийся в Киеве в 1891 году и умерший в Москве в 1940-м.
На следующий же день я нашел этот роман и засел за чтение. В одной из сцен тот самый Бегемот со своим приятелем по фамилии Коровьев отправились в ресторан писательского дома, куда в Москве тех лет попасть было не так просто. На входе их останавливает гражданка, спрашивает, писатели ли они, и просит предъявить удостоверения, на что Коровьев отвечает, что у Достоевского, как он полагает, никакого удостоверения не имелось, но писателем он несомненно был.
«– Вы – не Достоевский, – сказала гражданка, сбиваемая с толку Коровьевым.
– Ну, почем знать, почем знать, – ответил тот.
– Достоевский умер, – сказала гражданка, но как-то не очень уверенно.
– Протестую, – горячо воскликнул Бегемот. – Достоевский бессмертен!»
4.6. Восемнадцатый век
Я уже говорил и, кажется, не один раз: я прекрасно понимаю, что мало кто из читающих эту книгу может похвастаться дипломом по русской литературе.
Поэтому, если бы я попросил их назвать какого-нибудь русского писателя восемнадцатого века, думаю, они не нашлись бы, что ответить. Дело в том, что в восемнадцатом веке русской литературы фактически не существовало.
То есть она была, но носила подражательный характер и не опиралась на национальные традиции; русские романисты восемнадцатого века (самым известным из них был историк Карамзин) подражали французским авторам. В России того времени сочинение романов выглядело занятием экзотическим, и желающих стать писателем почти не наблюдалось: не было отечественных образцов для подражания – не было и русских писателей.
Точно так же, как в Италии никто до шестидесятых годов двадцатого века не хотел стать космонавтом, потому что космонавты еще не появились. Или, скажем, никто в восемнадцатом веке не мечтал стать футболистом, потому что не было никаких футболистов. В восемнадцатом веке не было еще и самого футбола.
Отсутствие национальной литературы обуславливалось очень странной языковой ситуацией, сложившейся в России: те, кто умел читать и писать,
