– О! – прищелкнул языком Саладен. – Она выросла в роскоши, тонкое белье, лаковые туфельки, коляска для прогулок и самый дорогой табак!
– Значит, – вздохнул Лангедок, – тебя ожидает настоящий пир. Ох, ну и каналья же ты!
С этими словами он взял квадратную плоскую коробку, разделенную внутри на множество маленьких ячеек. Саладен сел в ногах кровати, и Лангедок принялся священнодействовать .
Ему требовалось превратить башку мальчишки в голову женщины 45-50 лет.
Прежде всего Саладена причесали так, что его волосы встали дыбом; немного пудры превратило их во вполне приличные седины; затем в дело пошли кисточки, тени, пальцы и пуховка. Лангедок не принадлежал к школе Мейсонье, он накладывал краски широкими мазками.
– Если бы ты шел к своей красотке вечером, при свете фонарей, – произнес мастер, отступая на шаг, чтобы оценить свою работу, – мы бы использовали более яркий грим; но не надо глупостей! Когда речь идет о дневном свете, нужно как следует оформить товар… Ну, глянь, как ты себя находишь, малыш.
И господин Лангедок вложил в руку Саладену осколок зеркала.
– Вот это да! – воскликнул тот. – Узнаю мою нежную мамочку! А теперь помоги мне одеться; муженек моей красотки ничего не заподозрит!
Спустя десять минут мадам Саладен-мать неторопливым шагом прошествовала по бульвару Мазас. Симилор и Эшалот, встретив эту дамочку по дороге, не узнали в ней своего преступного сына. Довольный же Саладен размышлял вслух:
– Если я съем только два фунта хлеба, то у меня еще останется 60 сантимов на ячменный сахар для девчонки. Ага! Так, значит, я – урод! Ну, погоди ты у меня! За дело!
На углу улицы Лакюе и площади Мазас стоял дом весьма неказистого вида. В описываемое нами время весь этот квартал бурно перестраивался, и даже угол, где располагались интересующие нас трущобы, был обнесен дощатым забором: вскоре там должно было вырасти новое здание.
На четвертом этаже обветшавшего дома имелась маленькая комнатка с двумя окнами: одно выходило на восток, а другое – на юг. Так как ничто не мешало любоваться пейзажами, открывавшимися из этих окон, мы сообщим, что из второго окна был виден Ботанический сад и целый квартал старого Парижа, а из первого можно было разглядеть домики в Берси и Иври, а также простиравшиеся за ними прибрежные поля Сены.
Комнатка была светлой и опрятной, и хотя сразу было видно, что живут в ней отнюдь не богачи, ее скромное убранство не лишено было своеобразного изящества. В колыбели из ивовых прутьев за белоснежными занавесочками спала Королева-Малютка; рядом стояла кровать ее матери – одно из тех неуклюжих металлических сооружений, которые, как нам кажется, приобретаются лишь в случае крайней нужды.
Комод, стол швеи и несколько старых стульев довершали обстановку комнаты. Вся мебель словно улыбалась, залитая ярким веселым солнцем. Грустил один лишь комод из розового дерева, свидетель безвозвратно канувшего в прошлое благополучия; блестящие выгнутые бока комода резко контрастировали со всем вокруг.
Лили уже давно встала, и мы можем понаблюдать, как она наводит привычный порядок в своем скромном хозяйстве. Она выстирала рубашечки, воротнички и крохотные чулочки, принадлежавшие Королеве-Малютке; ботиночки Королевы-Малютки уже были начищены до блеска и поджидали вместе с платьицем свою маленькую хозяйку.
Как мы только что сказали, печальным в этой чистенькой комнатке выглядел лишь комод из розового дерева. Но нет, мы ошиблись: он тоже вместе со всеми радовался солнечному утру. Да иначе и быть не могло, ведь, глядя на него, Лили ни о чем не жалела! Теперь это был шкафчик Королевы-Малютки, в нем лежали вещи обожаемой крошки, одно присутствие которой превращало убогое жилище в светлый и радостный дворец.
Ах! Как любили эту девочку, как безумно ею гордились, как была счастлива ее мать, погружаясь в прекрасные розовые мечты о блестящем будущем малышки!
На прошлом молодой женщины лежал траурный покров; она испытала радость большой любви и горечь несбывшихся надежд, получив рану, которая не заживает…
Но если мы рискнем исследовать любящее сердце, мы всегда сумеем найти в нем ту струну, которая звучит громче других, заглушая голоса всех прочих чувств. Такая струна есть в сердце каждой женщины, ибо каждая женщина лелеет в душе особую, лишь ей присущую страсть; смысл существования женщины в том и состоит, чтобы следовать порывам этой всепоглощающей страсти.
Одна женщина – прежде всего верная подруга своего возлюбленного, другая – прежде всего мать.
Глорьетта была прежде всего матерью – фанатичной, безрассудной.
Она любила Жюстена, своего первого и единственного мужчину, и горько оплакивала его утрату, но мы можем утверждать, что то безоглядное обожание, с которым она относилась к своему ребенку, не шло ни в какое сравнение с ее чувствами к Жюстену!
Я видел не одну женщину, мрачно взиравшую на своего ребенка, отец которого ее покинул; видел я и женщин, которые столь бурно переживали разрыв с возлюбленным, что в конце концов начинали ненавидеть своих невинных младенцев.
С самого первого дня своего «вдовства» Лили уже улыбалась сквозь слезы, склоняясь в немом обожании над колыбелью Королевы-Малютки.
Не исключено, что после отъезда Жюстена женщина, преисполнившись ревнивой радости и охваченная безумной материнской любовью, сказала себе: «Прекрасно, отныне Королева-Малютка будет принадлежать лишь мне одной. Во всем мире у нее не будет никого, кроме меня. Я посвящу ей всю свою жизнь. Ее любовь станет мне наградой».
Лили все еще любила Жюстена, но прежде всего потому, что он был отцом Королевы-Малютки; Лили грустила о нем, потому что он вместе с ней с утра до вечера восхищался этой милой малышкой. Сердце женщины переполняла любовь к ребенку, и обращаясь к Господу, Лили молила его излить свою милость на ее очаровательную крошку. Молодая мать благодарила Бога за его доброту, за то, что он сотворил ее дочь такой прекрасной и наделил дочку такой чудесной улыбкой. Опускаясь на колени, чтобы помолиться, Глорьетта не всегда могла сказать, поклоняется ли она Господу или нежному розовощекому ангелочку, мирно спящему в своей колыбельке; приоткрытые губки младенца, из которых вырывалось легкое дыхание, казалось, шептали ей: «Дорогая мамочка!» – и так и манили поцеловать их!
Молодая женщина была счастлива: на свете не было никого, чьей судьбе она могла бы позавидовать, ибо когда душа полна великой радости или великой гордости, нищета переносится легко, а душу Лили согревала самая огромная радость в мире и обуревала столь же огромная гордыня.
Лили научила Королеву-Малютку короткой, но прекрасной молитве! Женщина подсказала дочери, чтобы та просила добрую Пресвятую Деву, которая тоже была матерью, вернуть ей папу. Лили была уверена, что Жюстен вернется – пусть даже не к ней, а к Королеве-Малютке. Женщина просто не понимала, как можно навсегда расстаться с таким ребенком!
