Читаем без скачивания Не вся La vie - Маша Трауб

– Ты что, не могла меня встретить? – Анька пробилась сквозь толпу и бросила сумочку на стенд. Презентационные книжки, выстроенные красивой лесенкой, рухнули. – Там та-а-кая очередь! Душно тут у вас.

– Привет, Ань, спасибо, что приехала. Я сейчас.

Издатель и редактор смотрели на Аньку. Анька смотрела по сторонам.

– Ну и кто здесь есть? Мы потом куда-нибудь пойдем? У меня только полчаса, потом свидание.

– Да, Ань, конечно. – Я изо всех сил делала Аньке большие глаза, намекая на то, что ей нужно отойти.

– Что у тебя с глазами? Заболела? – искренне не понимала Анька. – А вы кто? – повернулась она к издателю и приветственно ткнула его локтем в бок. Я мысленно попрощалась с только начавшейся писательской карьерой.

– Я – Евгений Семенович, – сказал издатель.

– А я – Анна, Машкина подруга, – представилась Анька. – Так вы кто? Издатель? О! Очень приятно. И что вы издаете?

– Книги, – ответил Евгений Семенович.

– Понятно, – кивнула Анька.

Я активно вращала глазами, разыскивая в толпе мужа, – кто-то же должен увести Аньку от издателя. Моего издателя. От которого зависит мое будущее. С которым я хотела поговорить о следующей книге. На которого я собиралась произвести впечатление. Муж здоровался со знакомыми и взгляды не ловил.

– Маш, все в порядке? Вам плохо? – спросила Ася. Она как раз поймала мой дикий взгляд.

– А мы с Машкой вместе учились в институте. В одной группе. Академической, – говорила в этот момент Анька издателю. – Машк, помнишь? – Анька засмеялась.

Это у нас такая присказка была. Мы как-то решили собраться группой после сессии у Аньки. Группа у нас была женская. Собрались, выпили вина и решили разбавить общество. К тому же наша одногруппница Маринка без конца ныла:

– А мальчики? А где же мальчики? Хочу мальчиков…

Анька тогда встречалась с теннисистом.

– Щас позвоню, – сказала она и пошла звонить теннисисту.

Через час теннисист приехал. И, увидев пятнадцать девиц в одной комнате, решил напиться от счастья.

– Так вы что, все в одной группе? – спрашивал он между вытряхиванием водки из бутылки. Водка из специальной пробки никак с первого раза не лилась.

– В академической, – в который раз уточняла злая Анька, которой показалось, что ее теннисист смотрит на Маринку.

– Круто, – кивал теннисист.

Через некоторое время он сидел в углу дивана и не реагировал ни на Аньку, ни на Маринку. Только иногда просыпался и спрашивал:

– Девчонки, вы в одной группе учитесь?

– Академической, – отвечали все хором.

Теннисист кивал и успокаивался.

Вот эту замечательную историю Анька и пересказала издателю. Издатель улыбался. Анька хохотнула под конец и нечаянно брызнула слюной на его пиджак. Евгений Семенович сделал вид, что не заметил. Зато Анька кинулась оттирать свою слюну с его дорогого костюма.

Что было дальше – я не знаю. И если честно, знать не хочу. Я впала в ступор, из которого меня вывел читатель, подошедший за автографом. Очень приятный молодой человек. Сергей. Я написала: «Сергею с наилучшими пожеланиями от автора».

– А вы дату можете поставить? – попросил Сергей, возвращая книгу.

– Могу.

– Только вчерашнее число, пожалуйста, – попросил Сергей.

– А почему?

– Понимаете, я тут с девушкой, вон она там стоит. – Сергей показал рукой в толпу. – Она тоже ваша поклонница. Только еще ничего не читала. Но я уверен, ей понравится. И вчера был с ней, понимаете?

– Нет.

– Ну, вы же писатель, вы же должны меня понять, – расстроился Сергей. – Книга – для жены. Она тоже ваша поклонница. Я ей скажу, что вчера был у вас на встрече. Понимаете?

– Нет. Просто скажите, какое число ставить.

Сергей задумался.

– Вчера было шестнадцатое. Нет, подождите, – вырвал он книгу, когда я занесла ручку, – поставьте десятое.

– Почему десятое?

– Ну я же вам только что все объяснил.

Когда следующий читатель попросил меня нарисовать что-нибудь вместо автографа, я даже не удивилась.

– Многие писатели рисуют, – говорил мне мужчина в возрасте, – иногда даже лучше, чем пишут. Нарисуйте мне.

– А что?

– Что хотите, но вообще-то рисуют со смыслом.

– Я не умею.

Я правда совершенно не умею рисовать. Из своего детства я помню двух учителей рисования. Первый – Петр Иванович – ставил пятерки всем без разбору. Он сидел за столом и смотрел в окно. Мы рисовали на свободную тему. Потом подходили к столу и сдавали рисунки. Петр Иванович, не отрывая взгляда от пейзажа, ставил пять. Потом кто-то пустил слух, что у Петра Ивановича жена беременная. Поэтому он такой добрый. Девчонки из класса снабдили слух подробностями и «страшилками» из взрослой жизни – якобы все учителя, у кого жены беременные, становятся такими странными. Или добрыми, или злыми. Это все потому, что жены их, беременные, тоже странными становятся. Все время плачут. А когда не плачут, то хотят есть. А когда поедят, то их тошнит. А после этого они опять плачут. Но Витька Крылов сказал, что дело не в жене, а в водке. У него отец тоже добрый. Когда выпьет. А когда хочет выпить, тоже сидит на кухне и в окно смотрит и думает о том, где взять денег. Или о том, что сейчас он выпьет и будет все хорошо. И ему тоже все равно, что в квартире происходит. Его главное не трогать. И Петра Ивановича лучше не трогать. Это он к тому сказал, что наша главная отличница Ритка решила подойти к учителю и спросить, какого он всем ставит пятерки? Это же несправедливо.

– Ритка, лучше не надо, – сказал Витька отличнице.

– Это еще почему? – не сдавалась Ритка.

– А знаешь, что он сделать может? – угрожающе, со знанием дела сказал Витька.

– Что? – вскинула голову Ритка.

– Он тебя в класс больше не пустит.

– Как это?

– Вот у меня мать зашла как-то на кухню, где отец сидел, и начала со стола вытирать, а отец ей сказал. Тихо так, шепотом: «Уйди по-хорошему». Мать тут же из кухни выскочила.

– Врешь ты все, – сказала Ритка, – ничего он не из-за водки. Из-за водки его бы уволили, как Пал Георгиевича по труду.

– Ну, ты сравнила. Кто ж его уволит? У него же жена беременная. А когда жены беременные, то пить можно.

Но Ритка не сдалась.

– Петрваныч, а почему вы всем пятерки ставите? – спросила Ритка, сдавая свой рисунок.

Учитель оторвал взгляд от окна, ласково посмотрел на Ритку и вывел на ее рисунке двойку.

– Петрваныч, вы что делаете? – чуть ли не закричала от ужаса Ритка.

Учитель опять посмотрел на Ритку и рядом с двойкой вывел тройку. Получилось двадцать три.

– Я же говорил… – сказал Витька, пока Ритка таращилась на отметку.

А потом Петр Иванович ушел из школы. Ритка говорила, что его за водку уволили, а Витька сказал, что он сам уволился – из-за денег. Потому что жена родила и денег требует. Потому что все женщины, когда перестают быть беременными, денег требуют. А в школе какие деньги?

На смену Петру Ивановичу пришла Лидия Константиновна, и случилось страшное – Ритка получила четверку. Страшна была не четверка, а рыдающая Ритка. Такого зрелища не выдержал даже Витька, а он много чего повидал. Просто считалось, что Ритка вообще не умеет ни смеяться, ни тем более плакать. Она всегда была, как бы это сказать, одинаковая.

– Ритк, ты чего? – утешал ее Витька. – Перестань.

– Почему? Почему? – причитала Ритка.

Витька, наверное, в этот момент в нее и влюбился. Они потом, после школы, даже поженились. Правда, и развелись.

Так вот про Лидию Константиновну. Она была действительно странная. Даже страннее Петра Ивановича. Во-первых, никто не мог понять, куда она смотрит. Вот смотрит вроде на тебя, а вроде мимо. И рисунки разглядывала долго-долго. Уставится в заданный на дом пейзаж и смотрит, смотрит… Да и на уроках мы почти не рисовали. Рисовать должны были на природе. Лидия Константиновна была помешана на пейзажах.

В общем, Витька неожиданно стал по рисованию отличником. Потому что Лидии Константиновне нравилось, как Витька делает пятна и выбирает тему.

– Ну, ты же знаешь, как все было, – виновато объяснял Витька Ритке, ставшей по изо хорошисткой. Ритка передавала все – набухшие почки, живописную корягу, одуванчики… Но Лидия Константиновна не чувствовала.

– Риточка, деточка, я не чувствую, ничего не чувствую, – говорила художница Ритке и ставила четыре. У Ритки набухали губы, как те почки. Ритка вообще стала плаксива.

Витька же рисовал собачье дерьмо на пустыре, пустые пивные бутылки, расставленные на детской песочнице. В пятнах же был виноват Витькин отец. Получилось случайно. Витька оставил домашнее задание на кухонном столе, и отец пролил на рисунок водку. Правда, Витька точно не помнил, был ли отец еще трезв или уже пьян. Папаша аккуратно промокнул кухонной тряпкой разлитую водку. Перерисовывать Витьке было некогда, и он сдал то, что получилось. У Лидии Константиновны чуть эпилептический удар не случился. Мы все знали, что это такое, потому что у нас учился мальчик с таким ударом. Никто не помнил, как его зовут, потому что проучился он всего один урок. Пришел, забился, и больше мы его не видели. Даже испугаться не успели. Это как раз на изо случилось, еще при Петре Ивановиче. Мы сидели и смотрели на мальчика, а Петр Иванович сидел и смотрел в окно. Нет, с мальчиком все хорошо было – к нам врач как раз зашла и подняла тревогу. А потом она еще и лекцию прочитала, что делать при таких ударах. Положить на пол и палку в зубы дать, чтобы язык не прикусил.