Дарго в знак согласия приложил руку к животу и снова склонился в поклоне.
— Хорошо. Я буду присутствовать при сборе налога, — сказал Али–Мардан, — и я приказываю тебе взять всю долю, причитающуюся и эмиру, и казию, и аллаху.
— Хоп, господин, — проговорил дарго и, вежливо поддерживая под руку Али–Мардана, стал спускаться в овраг, где, понурившись, стояла его лошадь.
…В степном кишлаке Сипки, состоявшем из жалких серых мазанок, появление величественного Али–Мардана, восседавшего на лошади дарго и сопровождаемого прихрамывавшим Маруфом, было встречено со всеми признаками страха и беспредельного уважения.
Кишлачный глашатай с громкими криками «Налоги, налоги» обежал все дома и приказал дехканам явиться немедленно на общественный ток, где заканчивался обмолот пшеницы.
Пока собирали народ, Али–Мардан и Дарго сидели в тени единственного в кишлаке развесистого карагача и солидно, не торопясь, закусывали. Али–Мардан благодушествовал. Случай снова превратил его из бездомного изгнанника и беглеца во всеми уважаемого представителя власти.
— Я вижу, что я был неправ…
И только, когда Маруф недоуменно посмотрел на него, Али–Мардан понял, что разговаривает сам с собой. Он поспешил сказать вслух: — В душе простого народа живет и вечно будет жить великое уважение к эмиру, к беку, к имаму, и никакие большевики не вынудят дехкан забыть свои обязанности. А обязанности эти состоят в том, чтобы… — наклонясь к самому уху дарго, он продолжал шопотом: — чтобы платить, платить и платить, — Али–Мардан откинулся назад и громко захохотал.
Маруф вполголоса ответил:
— Эти–то заплатят, но только боюсь я, господин мой, что дехкане лишнего платить не будут. С этого кишлака, по приказу бека, налог взыскан уже за два года вперед. Да будет мне дозволено дать совет: мы великодушно, — он хихикнул, — возьмем с дехкан кишлака Сипки пятую часть того, что с них полагается за тысяча девятьсот двадцать четвертый год.
— Ты только дарго, ты жалкий раб, ты должен слушать, что тебе скажут, а не высказывать свои ослиные мысли. Слушай и делай то, что я тебе прикажу, — Али–Мардан поднялся и величественным шагом подошел к первой куче зерна.
— Что это? Хлеб? — сказал он.
И хотя было совершенно очевидно, что это пшеница, хозяин зерна, высокий, худой дехканин в рваном халате, стоявший тут же, сложив руки на животе, отвесил глубокий поклон и сказал:
— Это зерно, в количестве восьми пудов. Оно при надлежит мне, Али–Данияру, жителю кишлака Сипки, рабу эмира и бая.
Властным движением руки Али–Мардан заставил дехканина замолчать. Затем, протянув палец в сторону дарго, сказал:
— По приказу эмира, во имя аллаха и Мухаммеда, пророка его, объявляю, что здесь будет взыскан налог с эмирского раба Али–Данияра. Так, человек, пиши: от имеющегося на току пшеничного зерна, в количестве восьми пудов, взимается налог сагубордор в размере двух пудов.
Али–Данияр упал на колени и закричал:
— Справедливости, я требую справедливости. С восьми пудов пшеницы полагается взять только полпуда… Чем я буду кормить зимой своих детей?
Но Али–Мардан даже не посмотрел на него.
— Дарго! Делай, что тебе приказано.
Маруф тут же на весах отвесил два пуда зерна и велел ссыпать его в мешок. Затем он снова подошел к куче пшеницы и, приговаривая «А это добровольный подарок мне», сгреб в подол халата с полпуда зерна. Из толпы зрителей вышел небольшой юркий человек. Он приблизился к куче и деревянным совком начал отсыпать зерно в мешок. Тогда Али–Данияр не вытерпел и, размахивая руками, завопил:
— Что вы делаете?
Маленький человек, не прекращая своего дела, презрительно протянул:
— Эх ты, тупица, что ты, не знаешь меня? Ты забыл, что имаму мечети по закону полагается десятая часть?
Крестьянин стоял, опустив руки, и медленно раскачивался из стороны в сторону. Куча зерна уменьшалась на глазах.
Все шло по старинному обычаю. Подошел местный ванвой — лепешечник. Он вручил Маруфу две лепешки, а взамен взял двадцать фунтов пшеницы. Появился еще какой–то человек в чалме с чилимом в руках. Он дал покурить Али–Мардану, Маруфу и кишлачным старейшинам, и взял себе четверть пуда пшеницы. Какая–то бойкая тетушка, прикрывая лицо полой накинутого на голову халата, преподнесла Али–Мардану тюбетейку и также получила разрешение взять несколько фунтов зерна.
Оставшаяся пшеница была разделена «по закону» па пять частей. Одну из них отсыпали для казны, а остальное, что составляло примерно около трех пудов, отдали собственнику урожая — дехканину Али–Данияру.
Весь день Али–Мардан и дарго Маруф взимали налог с крестьян кишлака Сипки «по справедливости», весь день над кишлаком стоял вой и плач женщин.
Когда солнце исчезло за далекими холмами и спустились сумерки, на ток прибежал юноша в шитой золотом тюбетейке и вежливо сообщил:
— Уважаемый помещик кишлака Сипки, почтенный Зукрулла просит их милость бека покушать.
За ужином сдержанно беседовали о последних событиях. Помещик, сухонький, одноглазый человечек с изрытым оспой лицом, нерешительно расспрашивал об эмире, о сражениях в Бухаре, о большевиках. Али–Мардан осторожно и очень туманно упомянул о своих приключениях. Вскользь он заметил, что ему нужна лошадь и два–три провожатых, чтобы, как он сказал, «их величество эмир не был принужден ждать слишком долго нашего возвращения».
Опустившись на корточки, помещик принялся разливать чай. Али–Мардан удобно устроился на паласе и, облокотясь на подушку, лениво следил за движениями хозяина. Посланец эмира предвкушал приятный сон на мягких одеялах — отдых утомленному телу.
— Мой бек, — прервал длинную паузу помещик, — что вам угодно сделать с взысканной по налогу пшеницей?
Любопытство хозяина не понравилось Али–Мардану, и он сухо ответил:
— Мы не думали еще. Маруф займется… Ну, продаст на базаре.
— Простите, бек, но на чем вы ее повезете? Тут наберется пудов триста — триста пятьдесят.
— Дехкане дадут верблюдов…
Помещик совсем невежливо перебил:
— Верблюдов! У местных дехкан не насчитаете и двух голов скота.
— А у вас? Я видел у вас на дворе десятка три.
— Мои верблюды заняты, — уклончиво проговорил хозяин. И вдруг он оживился. — Продайте мне казенную пшеницу. Деньги удобно сложить в хурджун.
Поздно ночью кончился торг. Али–Мардан возмущался непочтительностью помещика, но все же вынужден был уступить зерно за полцены. Дарго Маруф крутился тут же, стонал, охал, протестовал.
В конце концов он даже надерзил:
— Велик бог! И это мусульмане заключают сделку на куплю–продажу?! Я отказываюсь… Бек, вы поступаете, как растерявшаяся утка, ныряющая и головой и задом.
