В ответ на воображаемую “пощечину” на Самоа английский флот нападает на Куксхафен, что провоцирует полномасштабную войну в Европе. Это катастрофически дорого обходится обеим сторонам. Книга заканчивается дальновидным замечанием, которое — сюрприз! — изрекает Артур Бальфур, консерватор, бывший премьер-министр:
Судьба мира более не в руках двух морских держав германской расы, она уже не в руках Британии и Германии. На суше она окажется в руках России, а на море — в руках США. Санкт-Петербург и Вашингтон заняли место Берлина и Лондона{174}.
На страницах “Нашествия на Англию” (1907) Карл Бляйбтрой описывает сокрушительный германский удар с моря по английским военно-морским базам (инверсия “копенгагенского комплекса” — страха перед внезапным нападением английского флота, который мучил германских морских стратегов){175}. Несмотря на тяжелые потери, немцы не могут выдержать английскую блокаду. Она ослабит обе стороны. “Любая война в Европе принесет пользу лишь другим континентам… Война англичан с немцами на море станет началом конца — краха Британской империи и господства европейцев в Азии и Африке. Европу может спасти лишь долговременный союз двух великих германских рас”{176}. И Граутхоф, и Бляйбтрой заканчивают книгу пламенными и довольно современно звучащими призывами к европейскому единству.
То, что множеству писателей пришло на ум изобразить в том или ином виде грядущий конфликт, может навести на мысль, что во втором десятилетии XX века война была вероятной. Однако заметим, что ни один из упомянутых авторов не смог точно предугадать, каким будет конфликт 1914–1918 годов. Как мы увидим, самая популярная фантазия (о германском вторжении на Британские острова) совершенно не соответствовала реальности. На 90 % военная литература демонстрировала полнейшее незнание технических ограничений, стоявших перед армиями, флотами и военно-воздушными силами всех держав. Лишь о нескольких авторах можно сказать, что они точно предсказали характер войны. Фридрих Энгельс в 1887 году писал:
Для Пруссии — Германии невозможна уже теперь никакая иная война, кроме всемирной войны. И это была бы всемирная война невиданного раньше масштаба, невиданной силы. От восьми до десяти миллионов солдат будут душить друг друга и объедать при этом всю Европу до такой степени дочиста, как никогда еще не объедали тучи саранчи. Опустошение, причиненное Тридцатилетней войной, — сжатое на протяжении трех-четырех лет и распространенное на весь континент, голод, эпидемии, всеобщее одичание как войск, так и народных масс, вызванное острой нуждой, безнадежная путаница нашего искусственного механизма в торговле, промышленности и кредите; все это кончается всеобщим банкротством; крах старых государств и их рутинной государственной мудрости, — крах такой, что короны дюжинами валяются по мостовым и не находится никого, чтобы поднимать эти короны… Вот куда, господа короли и государственные мужи, привела ваша мудрость старую Европу. И если вам ничего больше не остается, как открыть последний великий военный танец, — мы не заплачем. Пусть война даже отбросит, может быть, нас на время на задний план, пусть отнимет у нас некоторые уже завоеванные позиции. Но если вы разнуздаете силы, с которыми вам потом уже не под силу будет справиться, то, как бы там дела ни пошли, в конце трагедии вы будете развалиной и победа пролетариата будет либо уже завоевана, либо все ж таки неизбежна{177}.
Три года спустя Мольтке (старший), бывший глава прусского Большого Генерального штаба, в своей последней речи в рейхстаге рассуждал о подобном конфликте:
Времена “кабинетных” войн прошли, и теперь мы имеем дело лишь с народной войной… Господа! Если война, которая грозит нам, подобно дамоклову мечу, уже более десяти лет… Если разразится такая война, то ее продолжительность и исход будут непредсказуемыми. Крупнейшие европейские державы, вооруженные так, как никогда прежде, пойдут войной друг на друга. Ни одну из них нельзя разбить в ходе одной или двух операций так, что она признает поражение, будет вынуждена заключить мир на жестких условиях и, оправившись… не возобновит борьбу. Господа! Такая война может длиться и семь лет, и тридцать лет, и горе тому, кто подожжет Европу, тому, кто первым поднесет фитиль к бочонку с порохом{178}.
Самый подробный из этих сравнительно точных прогнозов, однако, сделал человек, который не был ни социалистом, ни военным. Варшавский финансист Иван Станиславович Блиох в своей работе “Будущая война и ее экономические последствия” (1898) доказывал, что война в Европе окажется беспрецедентной по масштабу и разрушениям по трем причинам{179}. Во-первых, развитие военной техники изменило характер войны так, что молниеносная победа для нападающего стала невозможной. “Время штыка прошло”, кавалерийская атака устарела. Из-за выросших скорости и точности винтовочного огня, употребления бездымного пороха, увеличившейся пробивной способности пуль и большей дальности и мощи казнозарядных орудий привычных планомерных операций более не будет. Не успевая вступить в рукопашную схватку, солдат на открытой местности “не увидит врага, не услышит даже выстрела, могущего отнять у него жизнь, а между тем увидит пораженного возле себя товарища”. Поэтому “следующая война… будет большой окопной войной”. Согласно тщательным подсчетам Блиоха, сто солдат, укрывшихся в окопе, смогут перебить до четырех раз больше атакующих, если те попытаются преодолеть трехсотметровую “простреливаемую зону”.
Во-вторых, рост численности европейских армий означал, что в любой войне примет участие до 10 миллионов человек, а бои “развернутся по широкому фронту”. Таким образом, несмотря на очень высокие потери (особенно среди офицеров), “следующая война будет долгой”{180}.
В-третьих, экономические факторы окажутся “элементом определяющим и главенствующим”. Война будет означать
полнейшее расстройство промышленности и лишение всех источников снабжения… Будущее войны — не борьба, а голод, и не смертоубийство, а банкротство народов и разрушение социальных структур{181}.
Разрыв торговых связей негативно скажется на странах, зависимых от импорта зерновых и другого продовольствия. Аппарат распределения также будет дезорганизован. Появится колоссальное финансовое бремя, даст о себе знать нехватка рабочих рук, и, наконец, наступит социальная нестабильность.
Все это выглядит исключительно убедительно, особенно если сравнивать с чепухой, написанной авторами-паникерами. Но и Блиох ошибся в некоторых важных аспектах. Так, он неверно предположил, что воевать в следующий раз будут с одной стороны Россия и Франция, а с другой — Германия, Австро-Венгрия и Италия (простительная для 1899 года ошибка). Блиох ошибся и тогда, когда писал, что “горожанин, в отличие от крестьянина, совершенно неспособен проводить ночи в голом поле, в сырости” и поэтому (а также в силу ее самообеспеченности сельскохозяйственными продуктами) “России проще вынести тяготы войны, чем более организованным народам”{182}. Кроме того, Блиох переоценивал выгоды английской военно-морской мощи. Если иметь флот
