Анонимные Алкоголики. Она, должно быть, говорит о своих встречах. После развода с папой три года назад она превратилась в безнадежную алкоголичку. Этот разговор был верхом неожиданности еще и потому, что мама была трезвой. Абсолютно трезвой, насколько я могла судить. До недавнего времени она была королевой пьяных звонков и пьяных е-мейлов. Что-то мне все это не нравится.
— Я ценю, что об этом рассказал мне именно ты, а не кто-то другой. — Она вытерла руки о свои спортивные брюки, взяла мобильный в руку и присела на край моей кровати. Потом прерывисто вздохнула и деланно улыбнулась. В такой близости я видела на ее чистом, без макияжа лице, морщинки в уголках глаз. — Поздравляю вас с Джиджи. Правда. Это повод для праздника. Алона была бы рада.
— Меня охватило неприятное предчувствие. Ничто, касающееся Джиджи, вторую жену моего отца и бывшую секретаршу, не могло меня порадовать.
После развода с папой мама стала жалкой, проспиртованной алкоголичкой, и некоторое время я обвиняла ее в своей смерти. Я должна была вернуться домой, прогуляв урок физкультуры, чтобы стащить ее похмельный зад с постели для встречи с папой (и их адвокатами), когда ранним утром самым неожиданным образом столкнулась с автобусом.
Но Джиджи… самая настоящая стерва. Она еще при моей жизни постоянно доставала папу с тем, чтобы он урезал алименты, и она могла получить больше того, чего хочет… Мы с ней открыто и взаимно ненавидели друг друга. Меня явно не обрадует то, что бы она там не праздновала.
Не дожидаясь ответа, мама нажала на отбой. Ее лицо сморщилось, она уронила мешок, легла на постель и подтянула колени к груди. Она нескольких минут плакала, уткнувшись в мою подушку, которая — я знаю это с прошлого посещения своей комнаты — уже начала пахнуть пылью, а не шампунем и дынно-огуречным лосьоном для тела.
Затем она села и, к моему удивлению, вместо того чтобы направиться вниз и уставиться с тоской на пустеющий бар, или полезть в заначку — уверена, она все-таки где-нибудь припрялата спиртное, — встала и, схватив мешок для мусора, снова начала выбрасывать мои вещи, бормоча себе под нос что-то, подозрительно напоминающее молитву.
В мешок отправилась распечатка кропотливо созданной электронной таблицы со всевозможными потенциальными нарядами, содержащимися в моем шкафу, и отслеживанием, когда и какой комплект я надевала в прошлом. Корешки билетов, оставшихся после концерта "Boys Like Girls", на который мы с моей лучшей подругой Мисти ходили в октябре прошлого года. Крошечный клочок жесткого атласа, который я срезала с задней части ленты Королевы бала, прежде чем вернуть его обратно. (Да, они используют одну и ту же ленту из года в год.
Вот почему на ней не напечатан год. Потрепанно и дешево — таков Граундсборо).
На меня накатила тошнота. Эти вещи не были мусором. Они были воспоминаниями, символами жизни, которой я когда-то жила, и единственными вещами, которые остались после нее.
— Мама! Перестань! — Я снова ударила по мешку, на сей раз с еще меньшим успехом. Мешок даже не двинулся.
Мой протест прошел незамеченным, и мама продолжила сгребать и выбрасывать мои самые ценные вещи. К тому времени, как она закончит, эта комната перестанет быть моей. Конечно, останется мебель, фотографии в рамках (по одной с каждым из моих родителей, парочка с Мисти и мной, и несколько с разными парнями со школьных балов), будильник и стерео… вся эта чепуха.
Но мама выбрасывала все те вещи, которые делали эту комнату действительно моей, словно они ничего не значат. Словно я ничего не значу. Разве родители не должны навсегда сохранить ваши вещи? Все эти макаронные ожерелья, нарисованные пальцами картины и первые орфографические тесты? Разве они не являлись чем-то вроде сокровищ прошлого?
Разве они не стали чем-то еще более особенным после смерти ребенка?
Судя по манипуляциям мамы с мешком для мусора, это не так.
Уилл был прав, — вторглась нежелательная мысль. Он пытался предупредить меня об этом, и я его проигнорировала. Откинув эту мысль в сторону, я выбежала из своей комнаты и из дома. Не хочу оставаться и смотреть на все это. Слава богу, мама не единственный мой родитель. И даже не любимый.
Пятнадцать минут спустя, срезав путь через дворы, обойдя крутые дренажные канавы, и перейдя несколько оживленных улиц (еще одна приятная особенность быть мертвым в том, что если вас изначально переехали, вам никогда не придется беспокоиться об этом дважды), я стояла на пороге нового дома папы — небольшого вычурного бунгала в стиле кейп-код, в котором он жил с Джиджи. В действительности, дом-то был не новый. Прошло уже три года, как папа ушел от мамы, и два с половиной, как он женился на Джиджи.
Вначале я заметила, что очаровательный серебристый Фольксваген Эос, предназначенный мне в качестве подарка на выпускной, больше не занимает почетное место на подъездной дорожке, загораживая полгаража, используемого папой для хранения оборудования для гольфа. Его место занял некрасивый минивэн.
Нет, нет, нет. Не дав себе возможности обдумать это, я просто вбежала в кабинет папы, даже не потрудившись пройти через дверной проем. Двери, стены— все это меня сейчас не волновало.
Я нашла папу именно там, где ожидала и надеялась. Он ссутулившись сидел за своим столом, подперев рукой голову и глядя на фотографию нас двоих — отец и дочь на танцах в пятом классе. В то время я еще не знала волшебную силу разглаживающих средств для непослушных кудрей и носила брекеты, тьфу. Но ему, похоже, нравилось это фото. Оно было единственным в комнате. Рядом с ним стояла рюмка коньяка. И даже в тусклом свете лампы я видела, что папа плачет.
— Слава богу. — Я плюхнулась на кожаный диван за ним и по привычке перекинула волосы через подлокотник, чтобы они не спутались. — Хоть кто-то еще скучает по мне. — Мы с папой всегда были близки. — Ты знаешь, что вытворяет мама? — спросила я. — Ты должен ее остановить.
Он, конечно же, не ответил, и даже если бы каким-то чудом услышал меня, то сомневаюсь, что я смогла бы убедить его пойти к ней домой — в свой бывший дом, — какими бы не были обстоятельства. Он сбежал из него словно из города, в котором разразилась чума.
Вернуться обратно было смерти подобно.
Но мне просто необходимо было попробовать.
— Она не понимает, папа. Она все выбрасывает. — К своему ужасу я почувствовала слезы на глазах и комок в горле. Будучи живой, я практически никогда не плакала. Слезы были слабостью, непозволительной роскошью, которая недопустима, если хочешь остаться у власти.
Когда-то я желала стоять во главе верхушки общества Граундсборо. Теперь я мертва, и все мои знакомые закончили школу. А я, черт побери, плачу… снова. Моя загробная жизнь ужасна.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
