Читаем без скачивания Белая кошка в светлой комнате - Лариса Соболева

– Простите меня, Елена Егоровна, – всхлипнула и Даша, – это я виновата, недоглядела. С Семкой болтала.

– Ну что ты, девочка, – погладила ее по голове она. – Они обязаны защищать свою честь и честь отца. Не плачь.

Неожиданная ласка и то, что Елена Егоровна не стала ругать и обвинять ее, тем более не побила, привели к еще большим слезам – рыдали втроем хором. Глядя на детвору, Елена Егоровна рассмеялась. Дарья была благодарна Огаревой, полюбила ее в тот момент, как родную. А потом все пили чай, хохотали над потешным видом Никиты, которому доктор перебинтовал голову через макушку и подбородок, голова его стала напоминать грушу.

В этот мирный момент кто-то постучал в дверь. Елена Егоровна побежала открывать, думая, что это Фрол Пахомыч, но вдруг Дарья испуганно замерла, услышав удивленное:

– Василиса?

– А я к тебе… – сказала сестра Огаревой.

Дарья сорвалась с места и рванула в прихожую. Василиса стояла в дверном проеме и даже не заметила сестру, потому что смотрела Елене Егоровне в лицо, пылая гневом. Одну руку она держала за пазухой, укрывая ее бортом пальто. «Ножик! – догадалась Дарья, чувствуя мелкую дрожь в теле и медленно, как бы не по своей воле, подходя ближе к обезумевшей сестре. – Подрезать надумала. Ну, зачем она, зачем?..»

– За все мои страдания, – говорила ничего не понимающей Елене Егоровне Василиса. – За то, что отняла его у меня…

Васька распахнула пальто…

Дарья успела заметить, что прятала сестра не нож, а стеклянную банку с какой-то жидкостью, только это ничего не изменило. С криком: «Не надо!» – она кинулась на Василису и толкнула ее в дверной проем. Та упала на площадку, и как-то так получилось, что жидкость из банки выплеснулась на лицо Василисе. Она страшно завыла, закаталась по полу… От ее воплей у Дарьи мороз пробегал по коже, она не понимала, что произошло. Ну, упала – делов-то!

Елена Егоровна бросилась к Ваське, расспрашивая, что с ней и почему кричит, а та лишь выла и терла платком лицо. Пришлось еще раз сбегать за доктором.

Удар ждал родителей: Василиса удумала плеснуть на лицо Елене Егоровне соляной кислотой, а вышло – себя изуродовала. Ее отвезли в больницу, но спасти лицо не смогли. Василиса ослепла на правый глаз, правую же сторону выжгла кислота, она навечно осталась обезображенной. А вина легла на Дарью.

– Ты-то зачем вмешалась? – корила младшую дочь мамаша.

– Будя! – прикрикивал на мать отец. – Дарья тут ни при чем, Васька сама виновата. Господь водил рукой Дарьи, он наказал Василису за злой умысел.

– Бога, папаня, нет, отменили, – тихо пробормотала Дарья.

– А он плюет на отмены! – взорвался папаша. – Ладно, не горюй, Дарья, стало быть, такова судьбина Васькина.

Что б ни говорили родители, вину свою она без них знала. А как надо было поступить? Ваську б засадили, мамаша не пережила бы позора. Да и откуда Дарья могла знать, что там кислота? А если б знала, толкнула бы сестру? И признавалась себе: толкнула б. Точно бы толкнула, надеясь, что кислота прольется мимо.

Васька выписалась из больницы и запила. Дарью она ненавидела, да и вообще всех стала ненавидеть, мамашу с папашей тоже. Приходила редко, только когда нужны были деньги или чтобы поесть. Работала она по найму, на производство не хотела идти, там слишком суровые были законы. Наказания за Васькин проступок не последовало. Подумаешь, бабы мужика не поделили! Тогда именно так смотрели на подобные выходки, хулиганство зачастую не наказывалось, а за неосторожно брошенное слово, имеющее политический смысл, попадали в лагеря на долгие годы. К тому же пострадала Василиса, ее и жалели. Елену Егоровну все осуждали – как-никак, при живом-то муже с другим жила. И никто не вспоминал про то, что ей просто негде жить.

Дарья продолжала работать у Самойлова, дожидаясь времени, когда пойдет учиться. Как-то в феврале она застала Самойлова дома, чего никогда не случалось. Встретил он ее весь потерянный, взъерошенный:

– Не сегодня, Даша. Елене Егоровне плохо.

Позже дошли слухи, будто полковника Огарева расстреляли. Собственно, о расстрелах кругом шептались, в газетах писали о заговорах, заговорщикам выносилось всеобщее порицание и презрение. Но в кругу семьи люди шептались совсем с другим смыслом: что ж это творится, не может же столько быть врагов и предателей?! Шептались и мамаша с папашей, предупреждая Дарью, чтоб нигде об этом ни словечком не обмолвилась, а то и мамашу с папашей заарестуют. А за что? Если б не частые аресты, Дарья не верила бы и в расстрелы. Жизнь ей виделась прекрасной, наполненной событиями и свершениями, а она не принимала участия в этой жизни! По Европе шагал фашизм, Советское государство окружали недремлющие враги, все равно делались научные открытия, совершались подвиги… Тут еще Семка вступил в комсомол, а она мыла полы!

Елена Егоровна совсем поникла, много курила и молчала, жила затворницей. Дарья старалась занять мальчишек, им ничего не говорили про отца, но они знали и скрывали от матери, что знают. Время ползло, будто черепаха, но оно в конце концов подлечило Елену Егоровну. Веселой она не стала, всего-навсего примирилась со смертью мужа.

Как-то она пригласила Дарью за стол на пирог с капустой, который сама приготовила, – так уж случилось, что домработница стала единственной ее подругой. За столом Елена Егоровна сообщила:

– А я вышла замуж, Даша. Вчера.

У Дарьи глаза выкатились. Замуж! А где свадьба, цветы, радость? Дарье уже исполнилось четырнадцать, она поумнела и, естественно, догадалась, за кого вышла замуж Елена Егоровна, – ведь спальное место Фрола исчезло из кухни, а новой кровати нигде не появилось. Но отчего Огарева опустила глаза и с полчаса болтала чайной ложкой в чашке? Почему прятала слезы?

– Поздравляю, – сказала Дарья, словно на похоронах высказала соболезнования.

– Осуждаешь меня?

И слезы… кап, кап… падали на белую скатерть, оставляя темные пятна. Дарья подскочила к ней:

– Да что вы, Елена Егоровна! Чего ж вы плачете? Радоваться надо! Вам одной никак невозможно, а Фрол Пахомыч хороший человек, ребят любит… и вас.

За те редкие часы, когда Самойлов оказывался дома, Дарья подметила, с какой робкой заботой и нежностью он относился к Елене Егоровне. Даже ей, подростку, стала очевидной его любовь, которую он тщательно прятал ото всех. А Василису, стало быть, не любил, просто гулял с ней. Конечно, Дарья терялась, испытывала к нему двойственные чувства. С одной стороны – он поступил дурно, гуляя с Васькой и бросив ее, с другой стороны – сестра сама лезла к нему и тем самым уронила себя в его глазах. И на чьей стороне больше правды, Дарья не могла решить.

Тем временем Елена Егоровна вытерла щеки платком, извинившись за глупые слезы. Потом они разговорились. Дарья похвастала, что поступила в ремесленное училище, будет фрезеровщицей.

– Но женское ли это дело, Даша?

– А нынче нет мужских и женских дел, – гордо ответила та. – Сейчас равноправие во всем. Погодите, я стану большим человеком, стахановкой обязательно.

Мечты… они менялись с течением жизни, а в те времена Дарья крепко взялась за учебу. К Самойловым забегала редко, делилась планами с Еленой Егоровной, заодно помогала ей по хозяйству. Впрочем, бывшая полковничиха справлялась с домашними делами неплохо. Росли и мальчишки. Наступила весна сорокового года.

Семка и Дарья возвращались из кино, делились впечатлениями, спорили, кто лучше из артистов. В спорах всегда правой оказывалась Дарья, категорично не признававшая противоположного мнения, из-за чего Семка с ней ссорился и по два дня не разговаривал. Однако в тот вечер мнения обоих совпали – Любовь Орлова затмила всех артистов. Они проходили мимо двора Самойловых, у подъезда заметили людей и медицинскую машину. Екнуло сердце – что-то случилось у Самойловых. Почему Дарья так подумала? Из-за Василисы. Та как напьется, так ревет и клянет Елену Егоровну, мол, она мне жизнь поломала, ненавижу ее и Фрола.

Дарья подошла к немногочисленной толпе:

– Что тут стряслось?

– У Самойловых беда. Ленка, кажись…

Не дослушав, Дарья сбросила пиджак, который накинул ей на плечи Семка, и взлетела на этаж. Дверь открыта, в квартире тихо. Защемило внутри в предчувствии непоправимого, в глазах потемнело, дыхание затормаживалось. Дарья несмело вошла в прихожую, словно преодолевая невидимую преграду. Везде горел свет. Заглянула в комнату. Седой доктор сосредоточенно что-то собирал со стола, второй доктор или санитар стремительно прошел мимо. Возле дивана сидел Фрол, опустив голову, а на диване лежала Елена Егоровна. Спала. Спала ли? Сердце все быстрей и быстрей отстукивало: не спит, не спит… Седой доктор шел к выходу, Дарья схватила его за рукав.

– Отравилась, – сказал он, догадавшись, что хочет узнать девушка.

У Дарьи перехватило горло, с трудом она выдавила:

– Жива?

Доктор отрицательно покачал головой и вышел.