взмахивает рукой.
— Если ты скажешь "нет", то это будет "нет". Я пойду один. — Он вопросительно наклоняет голову. — Ты говоришь "нет"?
Идти на Летний бал с Закари — единственное, что имеет смысл. Из всех в Спиркресте он — мой ровесник, мой истинный равный. Мои отношения с ним, какими бы странными и запутанными они ни были, это единственные отношения в Спиркресте, которые пропитаны правдой. Его душа и моя душа сидят за шахматной доской жизни, и все, что происходит между нами, — это игра, каждый ход которой реален и срочен. Ничто с ним не является тенью чего-то. Все реально.
Если бы мы пошли с ним на танцы, это было бы не реально. Это будет тень. Я не могу быть его спутницей на танцах, потому что не могу быть его спутницей. Что бы ни случилось между мной и Закари, голос моего отца всегда будет стоять между нами и спрашивать: Ты шлюха?
Сказать Закари "да" было бы неправдой и несправедливостью.
— Я говорю "нет". — Я вздыхаю. — Мне жаль, искренне. Но это было бы неправильно.
— Все в порядке, — говорит он. — Тебе не нужно передо мной извиняться. Ну, мне пора. — Он наклоняет голову, и уголок его рта слегка приподнимается. — По крайней мере, я получил комплимент.
Я сглатываю внезапный комок в горле. — Тебе стоит попросить кого-нибудь другого.
На его лице расцветает безмятежная улыбка. — Я не хочу.
Он уходит, небрежно взмахнув рукой. Солнечные лучи меркнут, когда он уходит. Я хмуро смотрю на купол. Облака, подгоняемые ветром, скрыли солнце, забрав его тепло.
Я возобновляю чтение Китса, но его поэзия тоже, кажется, утратила тепло.
Глава 8
В одиночку и вместе
Теодора
Верный своим словам, Закари отправляется на Летний бал один. Но даже если бы он этого не сделал, он все равно выделялся бы среди других мальчиков нашего года. Не потому, что он лучше всех выглядит или лучше одет.
Закари выделяется, как световой маяк. Его уверенность, его интенсивность, то, как он себя ведет. В месте, где полно людей нашего возраста, он выделяется как кто-то старший, как кто-то важный. Как молодой лорд, а не школьник.
Все, над чем я так старательно работаю — красоту, элегантность, интеллект — Захарий излучает врожденно, не прилагая к этому усилий.
Летний бал — унылое испытание без пары, но Закари не выглядит подавленным. Он стоит среди своих друзей, разговаривает и смеется. Когда все выходят на танцпол, он прислоняется к колонне, потягивает свой напиток и задумчиво наблюдает за происходящим.
Позже я даже вижу, как он болтает с кем-то из учителей. Он стоит, засунув одну руку в карман, а другой уверенно жестикулирует, как будто проводить время с учителями, а не танцевать с девушками — самая естественная вещь на свете.
Хотя я тоже в итоге просиживаю большую часть танцев, я не подхожу к нему. Это моя вина, что я здесь одна — он попросил меня пойти с ним, а я отказалась. Сочувствовать было бы приятно, но делать это с полным осознанием того, что я сама спровоцировала эту ситуацию, было бы слишком горько.
В итоге ко мне подходит Закари. Он приносит чашку с пуншем и протягивает мне. Я беру ее и делаю осторожный глоток, но морщусь от приторного вкуса. Он отпивает свой и поднимает бровь.
— Не по вкусу?
— На вкус это сахар и химикаты.
— Могу предположить, что это рецепт, да. — Он колеблется, потом спрашивает: — Хотите, я принесу тебе что-нибудь поесть? Я заметил, что за ужином ты почти не притронулась к еде.
— Я не голодна, — автоматически отвечаю я.
Это мой привычный ответ при любом упоминании еды, и слова вылетают у меня изо рта с отработанной легкостью. Закари медленно кивает, его глаза смотрят на мои.
— Мм. Ты уверена?
Его тон легкий, почти игривый. Часть меня хочет придерживаться безопасного ответа, но часть чувствует странное, молчаливое общение, которое существует между нами. Я хочу прислониться к нему, позволить ему притянуть меня к себе, убаюкать.
Закари не требует от меня ответа. Он просто наблюдает за мной, ожидая, когда мое молчание превратится в слова.
— Я не люблю есть в присутствии людей, — говорю я наконец.
— О, точно.
Интересно, знает ли он, что я говорю ему только часть правды, а не всю. Правду было бы слишком сложно объяснить, потому что это означало бы сказать ему, что я неделями лишала себя еды, чтобы хорошо выглядеть в этом платье. Правда означала бы сказать ему, что я всегда голодна.
— Ну, — говорит Закари через несколько секунд, — если хочешь, мы можем украсть немного закусок с одного из тех столов и прокрасться на территорию. Они открыли несколько французских окон, чтобы впустить холодный воздух, так как танцы стали немного дикими. Мы можем сесть на скамейку — там достаточно темно, чтобы никто нас не увидел. — Он усмехается. — Мы даже можем сесть спина к спине, если хочешь.
Я закатываю глаза, но в итоге мы делаем то, что он говорит. Закари наполняет тарелку из тисненой бумаги едой для пальцев и накрывает ее другой бумажной тарелкой. Он наполовину прячется за меня — нелепое предположение, ведь он теперь выше меня, — пока мы пробираемся сквозь толпу танцующих тел и мимо скучающих учителей к одному из окон.
Снаружи вечерний воздух прохладный и хрустящий, наполненный запахом деревьев, росистой травы и сладким ароматом жимолости.
Мы проходим к одной из мраморных скамеек, выложенных вдоль дорожки, и выбираем ту, что наполовину скрыта в тени, отбрасываемой колючими ветвями огромного можжевельника. Мы сидим не спина к спине, а плечо к плечу. Рука Закари тепло прижимается к моей. Он снимает импровизированную крышку с еды и ест. Он держит тарелку на коленях и не делает никаких попыток предложить мне еду или побудить меня есть.
Мы сидим некоторое время, он ест, а я готовлюсь к еде. Это включает в себя своего рода внутренний ритуал, в котором я напоминаю себе, что всем людям нужны питательные вещества для выживания, что есть необходимо и что это нормально для меня, прямо сейчас.
Когда я наконец достаю еду, Закари не смотрит вниз. Он просто смотрит вперед, его глаза остекленели в раздумьях.
Удивляясь самой себе, я первой нарушаю молчание.
— Тебе следовало попросить кого-нибудь еще пойти с тобой.
Он поворачивается. В ночной темноте и тени можжевельника я едва могу разобрать его черты.
— Почему? — спрашивает он.
— Потому что быть на этой дурацкой вечеринке одной — самое удручающее,
